Ты узнаёшь здешний запах водорослей, здешние ветры. Античная площадь перед отелем, оставшаяся со времен Средневековья, ждет меня своими кафе и галереями. К вечеру я буду там.

В моей кровати спит высокий, стройный, красивый юноша. Его присутствие всегда ощущается, но, когда подходишь к нему, касаешься его кожи, он исчезает, растворяется. Тела́, что тают, желания, что исчезают. Чтобы мое окружение не состояло лишь из неживых предметов — стен, кровати, кресла, телевизора, радио, картины, стакана, крана, раковины, ванны, занавесок, балкона, стула, неба, дымоходов, крыш, продолжений, желаний, воспоминаний, ожиданий или песен, — в кровати лежит и дышит кто-то. Его сон, голубая кровать, темно-синие тяжелые шторы, шелковое бархатное кресло, маленький телевизор, бар, коридор, умиротворяющая картина на стене, черно-синяя ванная превращают всё это в жизнь. Этот маленький балкон, круглый стол и серо-белые металлические стулья тоже живут его молодой, прекрасной живостью.

Этот спящий — моя собственная юность. Юность, которую я буду нести с собой до смерти, от которой не откажусь. Разве в юности я не была одновременно и старухой, и ребенком? Теперь я сижу на балконе в дымке летнего дня. А он спит за темно-синими бархатными шторами, во сне встречая день, что станет теплее.

Вчера ночью он обнял меня. Положил мою голову на свое плечо. Ночь. Когда поезд остановился на вокзале в Белграде. И когда я дошла до предела своих границ.

Теперь, когда тонкая струйка пота стекает по моим ногам, я переживаю красоту забытого чувства. Колокола церквей звонят каждый час. Иногда до меня доносятся голоса говорящих. Время от времени проезжает машина или мопед. Но тишину воскресенья не нарушает никакой шум.

Когда поезд остановился в Белграде, когда коридор заполнился североевропейцами и югославами, едущими в отпуск, когда брат с сестрой, державшие соломенные шляпы и ехавшие с отцом к морю, ужинали, пытаясь детскими глазами познать мир, пока их отец говорил без умолку, а четверо его друзей стояли в дверях купе и все вместе пили белое вино, с аппетитом уплетали хлеб и колбасу, сжимая их толстыми, грубыми пальцами, а позже, расстегнув пуговицы рубашек над большими, тугими животами, храпели, погрузившись в сон рядом со мной, — вот тогда поезд остановился в Белграде, а моя зубная боль достигла пика, и я проглотила четвертую дозу обезболивающего и третью — антибиотика, с тех пор как села в поезд.

Вдруг меня охватил жар. Всё мое тело, всё во мне болело. Я состояла только из обезболивающих, убийственной усталости, антибиотиков и расстояния, пройденного за шесть дней между Берлином, Гамбургом, Прагой, Веной, Загребом, Белградом, Нишем и снова Белградом. Жар был невыносим. Я почувствовала, что мое сердце вот-вот остановится.

— Тебе нужна помощь? — спросил грек напротив. — Что ты всё время глотаешь?

С усталым, изможденным лицом и невыносимой зубной болью я сидела напротив грека. На нем была белая футболка и желтые брюки. Молодой, худощавый. Волосы подстрижены в стиле Джона Траволты. Он читал греческий перевод немецких авторов, вроде Митчерлиха и Дитера Латтмана, которых не станет читать в переводе ни один иностранец. Позже в разговоре я узнала, что он не знает поэта своей страны, Рицоса. В своей юности он поразительно невежествен в мире. И в своем собственном мире тоже. Одет дорого, но незаслуженно. Это всё, что я увидела. Когда он спросил, нужна ли мне помощь, я не могла ответить. Не могла говорить, лишь показала на больной зуб.

Он тоже ехал в Турин. Не хотел пропустить концерт Rolling Stones. Он играет на гитаре и больше всего любит Rolling Stones. Ради них он поехал из Салоник в Турин.

Я провела ночь на его плече. Не потеряла сознание, мое неустанное сердце не остановилось. Свою голову, раскалывающуюся от усталости и боли, я положила на плечо двадцатиоднолетнего. Он дал мне мою юность, чтобы я могла перенести эту ночь, он понес меня к теплу, в котором я снова могла вспотеть. К вечеру он вернул мне живость, чтобы я могла пойти на площадь Триеста и улицы Звево. Этот человек, которого я видела лишь раз. Этот юноша, не знающий меня, был нежнее ко мне, женщине, чем мужчины, которых я годами держала ближе всех. Завтра я не поеду в Турин. Здесь я нашла свои ветры. Без десяти пять на площади начинает играть оркестр. Легкая музыка, поднимающаяся с площади, готовит человека к красотам ночи, зовет его, раскрывает объятия жизни.

Мы выходим из отеля на площадь Унита д’Италия в Триесте. Короткая прогулка. Маленький отрезок бесконечного пути. Мы на дорогах, что теряются в зеленых холмах вдалеке. Когда мы снова останавливаемся у моря, нас находят капли легкого летнего дождя. Порт напоминает мне порт моего города. Но здесь нет морского движения. Нет прекрасного шума кораблей. Всего миг я думаю о мысе Сарайбурну[14], на котором возвышается призрак Стамбула. О пристани Хайдарпаша, где мы с Кристой, Ахимом и Сюмом часами ждали паром на Принцевы острова, в то утро, когда Криста была еще жива. Я вспоминаю, как мы ехали на конной повозке по пустым улицам Большого острова. Дома́ с садами стоят в безмолвном ожидании летних гостей. Криста мерзнет. Мы все мерзнем.

Сидя в кафе на площади, я чувствую странное умиротворение. Дождь прекратился. Меня окружают люди всех возрастов. Никто из них не человек одиночества. Люди, живущие под солнцем. На широкой площади передо мной прогуливаются горожане, молодые и пожилые, красивые, загорелые, в модной одежде. Иногда сквозь толпу проходит сухощавая пожилая женщина в черном. В кафе входит пожилой мужчина в белом льняном костюме, соломенной шляпе и коричнево-белых туфлях — летняя элегантность приморских городов, напоминающая мне, как одевался мой отец в Гёльджюке. Затем я вспоминаю брата, который, надев коричнево-белые туфли, шел в кафе на Таксиме, чтобы встретиться с друзьями.

Голуби, неотделимые от образа Стамбула, тоже здесь.

Спокойствие грека передается и мне.

— Когда ты приезжала в Салоники? — спрашивает он.

— Тогда, когда ты родился, — отвечаю я.

— В тысяча девятьсот шестьдесят втором, — говорит он.

— Может, именно в тот год я и приезжала, была там одну ночь, — говорю я.

Я не думаю о том, как город меня встретил. Я вообще не думаю о том, как меня кто-то встречает. Возможно, это эгоизм, но теперь меня волнует лишь то, как я сама, я одна, встречаю всех и всё. Я считаю, что заслужила такое право. Я дала его себе сама, как в юности дала себе право спать с тем, с кем хотела. Самую прекрасную и изящную сторону нашего существования, желание быть рядом с кожей другого человека, я никому не позволяла ограничивать.

— Ты приятная женщина, — говорит он.

Знать, пусть лишь мгновение, хотя бы одно лицо среди всех этих незнакомых лиц — это чувство, приносящее удовлетворение в уюте теплого летнего вечера.

Звонят колокола. Без четверти семь.

Перед выходом из отеля, расчесывая волосы, обрамляющие мое усталое лицо, перед зеркалом, я вспоминаю о школьнице в турецком Гереде, крахмалящей белые школьные воротнички и тафтяные ленты, о студентке, выкрикивающей героические стихи в праздники, о девушке, бегущей из города в город, ищущей мир; об усталой домохозяйке, о женщине, которую любили и били два мужа, которая любила и била двух мужей, которую обманывали два мужа и которая обманывала их; о женщине, чья сила черпается из ее собственного источника, о человеке, которого никогда не выбросили за пределы жизни. Единственный, кто может ее вытолкнуть, — это она сама. Ты сделала конец жизни началом, говорю я себе… Пыталась умереть — ты сделала это в восемнадцать, чтобы напугать своим прекрасным юным телом тех, кто найдет твой труп, чтобы сказать: вот, забирайте эту безжалостную жизнь. Тебя вылечили. Они хотели заставить тебя жить их еще более безжалостной жизнью. Теперь и ты безжалостна.

Позже ты испытывала границы разума, говорю я. Потому что границы разума были скучны, их не хватило бы на всю жизнь. Нужно было обрести еще одно измерение, недоступное другим. Измерение, выходящее за пределы разума, достигающее большей глубины.