Я думаю о том, как с юных лет меня привлекали измерения безумия, о том, насколько искренним и смелым был мой шаг в эту сторону. В моей жизни есть лишь одно иное измерение — то, которого нет ни у кого. Измерение, которого никто не достиг, потому что не хватило смелости. Так как никто не мог решиться навредить себе, то они все тащили за собой всю жизнь, не сумев выйти за границы. Я знаю глубину безумия, говорю я. Тонкую грань между разумом и безумием. Как линию горизонта, где сливаются небо и дымка Средиземного моря. Как границу, на которой не понять, где кончается море и начинается небо. Пусть никто не смеет говорить мне, что я эгоистка. Каждый «я» эгоистичен, как каждый «сель» — сельский.

Каждое явление, каждое существо таково, каким может быть. Голуби летают. Оркестр в кафе играет романтичные, чувственные мелодии. Песни, пробуждающие тоску, вызывающие утраченные желания. На площади Унита д’Италия в Триесте рота солдат начинает церемонию с флагом. Колокола отбивают семь. Оркестр играет «Bésame mucho».

— Ты знаешь эту песню? — спрашивает грек.

— Да, знаю, — отвечаю я.

Всей своей юностью, утонченностью, красотой он предлагает себя мне, сидя на стуле напротив. Безмолвное существо. Что мне с ним сделать? Я ничего ни от кого не хочу. Пока летние люди гуляют по площади, выгуливают собак, заходят в кафе и выходят из него, разговаривают друг с другом, он гладит мою руку. Пока дети играют в мяч, катаются на велосипедах, голуби летают, он слегка касается моей левой ноги. Я предложу ему прогуляться.

Мы идем по короткой дороге к морю. Солнце стоит прямо напротив холмов, поднимающихся в дымке. Это, должно быть, те холмы, о которых писал Звево в «Дзено Козини»[15]. Холмы, по которым Ада гуляла с мужем Гвидо. Холмы, где Дзено из ревности думал столкнуть Гвидо в пропасть.

Мы проходим через тишину воскресных улиц. Деревянные ставни старых домов, стоящих вдоль узких улочек, ведущих к холмам или по их склонам, закрыты. Вот я поднимаюсь на склон холма. Вспоминаю, что месяцами не взбиралась ни на один холм. А ведь я родом с холмов и склонов Босфора. На «Фиате» кот спаривается с кошкой. Окно первого этажа какого-то дома открыто. Женщина в кровати. Мужчина на кухне. На полке — транзистор. Пахнет растениями островов. Солнце опускается к большим темно-зеленым могучим соснам. Мы на холме Сан-Джусто. Я делаю записи в блокноте. В нем же нахожу цитату Звево, которую ношу с собой с самого отъезда из Стамбула: «Никогда не быть спокойным — возможно, это моя судьба».

Колокола отбивают восемь. Солнце еще не достигло вершин сосен. Сквозь ветви я вижу красно-оранжевые лучи, которые оно отбрасывает на Средиземное море. Это заставляет думать о сотворении мира. Каждый миг этого мира так насыщен. Если уметь смотреть.

Позже, когда мы спускаемся на Корсо Италия, я вижу, как солнце еще парит над большими зданиями. Скоро улицы, а затем и небо потемнеют, ночь опустится на город, чтобы сделать одиноких еще более одинокими, а больных — еще больнее.

Теперь улицы пусты. Из каждого угла доносится механический голос, напоминающий мне голос Муссолини из фильмов. Прелестная девушка сидит на мотоцикле, слушая прямую трансляцию футбольного матча. Из открытых окон домов доносится та же трансляция, иногда прерываемая криками.

— Кто играет? — спрашиваю я грека.

— Италия, — отвечает он.

— Против кого? — спрашиваю.

— Против ФРГ, — говорит он.

— Это финал? — уточняю.

— Финал, — подтверждает он.

Значит, весь город любит футбол. Потому что на улицах — только мы с греком. Только мы идем к прекрасным вечерним сумеркам. На террасах закрытых кафе сидят редкие мужчины — словно статуи одиночества. Они никогда ничем не интересуются, не заняты, их не любят, они не участвуют в жизни, живут лишь в бесконечном одиночестве. В одной из маленьких витрин за стеклом сидит живая кошка. Из открытого окна узкой улочки, из-за полуоткрытых ставен, я вижу лицо пожилой женщины, которая смотрит на улицу и курит. Усталое, старое лицо.

В ресторане только один столик, где не видно экрана телевизора. Он пуст. На толпе — яркие, живые, здоровые краски летнего солнца. Но все смотрят футбол, думают о футболе. Над запахами баклажанов, пасты, сыра витает июльская жара. День на улице еще не закончился. Длинные дни лета… ненасытные длинные дни. Телевизор иногда играет бодрую песню Rolling Stones. Я подхожу к одному из болельщиков и спрашиваю о концерте в Турине.

— Завтра в восемь, — отвечает он.

Возвращаюсь к столику. Положительная черта грека — его равнодушие к матчу.

— Концерт — завтра в восемь, — говорю я.

— На какой поезд мне сесть завтра? — спрашивает он.

— На 6:42, — отвечаю я.

— Но почему ты не едешь сегодня? Ты же весь день спала. Через час есть поезд в Турин, в 22:08.

Теперь я должна воспринимать шторы, стены, двери, надвигающуюся ночь, теплую летнюю ночь, холмы вокруг города без дыхания другого человека. Когда мы доходим до последней улицы, ведущей к площади Унита д’Италия в Триесте, весь город вдруг взрывается криком. Голос, крик, вопль всей страны разрывает небо, как бомба. Италия забивает гол.

В номере убрано. Грек берет свою сумку. Мы снова идем к вокзалу по берегу моря. В одной руке у него чемодан. Вокруг темно. От моря доносится запах фосфора. Какая мягкая ночь. Далекая от любой боли. Далекая от усталости, от мыслей, ночь, которую хочется погладить. Этого спокойного человека, которого я совершенно не знаю, которого я привела с вокзала, я оставляю в этой ласковой ночи на дороге к вокзалу у моря. Теперь я легка. Не чувствую своего веса. Словно легкий бриз. Побережье Средиземного моря всегда как легкий бриз.

Войдя в номер, я включаю все лампы. И телевизор. Идет фильм. Пытаюсь узнать хотя бы одного актера. Не получается. Достаю из бара минеральную воду и открываю. Наконец мне удается включить радио. Rolling Stones. Кажется, Италия стала чемпионом мира по футболу. Какое счастье, что зубная боль постепенно утихает. Я жажду глубокого, долгого сна. Ничего больше.

Ведущий кричит:

— Rolling Stones!

Кажется, весь город высыпал на улицы, празднуя чемпионат. Хорошо, что я заранее вернулась в номер и заперла дверь. Никого рядом — величайшее счастье.

Теперь все машины города без остановки гудят. Я пытаюсь открыть окно. Но снаружи такой шум, такие крики… Снова не усну. Впервые за долгие ночи, когда зубная боль утихла, я останусь без сна из-за футбольных воплей.

Спускаюсь по лестнице. За стойкой тот же портье.

— Вы стали чемпионами? — спрашиваю я.

Он не отвечает, лишь достает из-под стойки большой итальянский флаг и взволнованно поднимает его в воздух. Я выхожу на площадь. Все горожане собрались перед отелем, перед моим номером. Бесчисленные узкие улочки, ведущие к площади, забиты машинами. Они не могут двинуться ни вперед, ни назад. Везде, в каждой руке, на каждой шее — итальянские флаги. Все женщины обвязали шеи флагами. Дети тоже. Все танцуют, кричат.

— Viva Italia!

Даже дети, еще не умеющие толком говорить, кричат: «Вива Италия!» На машинах сидят полуголые девушки как символы победы, размахивая флагами. Кто-то от радости залез в фонтаны на площади, купается. Я возвращаюсь в отель. Пожилой служащий отеля — единственный, кто, кажется, не радуется этой победе.

С гневом он бормочет:

— Мамма миа, — и вытряхивает пепельницы, заполненные зрителями матча в телевизионной комнате. Его лицо мрачно.

Я не хотела ничего слышать о чемпионате мира по футболу, а он взорвался прямо над моей головой. Я больше не могу думать.

— Если вдруг не хлынет ливень, они будут орать всю ночь, — говорит пожилой служащий.

— Мне так нужен глубокий сон, тишина, — говорю я.

— Они будут праздновать и завтра, дни напролет, — отвечает он. — Принести вам коньяка?

— Я принимаю лекарства, не могу пить, — говорю я.

— Тогда найду вам беруши, — предлагает он.

Этот пожилой служащий — кажется, самый умный человек в городе. Как замечательно. В таком возрасте — здоровый, зрелый, разумный. Несмотря на весь хаос внешнего мира. Несмотря на простую работу, которую он выполняет.