— Когда все три наших сына погибли, мы усыновили мальчика. Он тоже заболел и умер. Я потеряла четырех детей. Моя племянница, ей двадцать три, живет с нами. Она приносит в дом живость, жизнь.

(Мне пришлось самой создавать всю живость и жизнь. Живость других людей слишком мала для моего внутреннего мира.)

На площади я единственная, кто работает. Кроме музыкантов оркестра и официантов. Никто не читает. Все говорят, смеются, смотрят по сторонам.

Мне нужно прервать работу. Может, съесть что-нибудь. Но я не могу остановиться. Необходимость постоянно чем-то питаться — невыносимая ноша.

Нужно взглянуть на календарь. Сегодня вторник. Июль. Но какое число? Тринадцатое. Без двух минут восемь. Как вчера, я проснулась в шесть невероятно уставшей. Вчера ночью четыре часа не могла уснуть. Думала о красоте Летиции. Героиня великих романов, первая живая личность, с которой я встретилась, — Летиция. Я встретила ее в последние годы ее долгой, полной боли жизни. Ни рано, ни поздно. Ее красота, личность, поэтический немецкий, живые манеры, живость, с которой она описывала сцены своей жизни, стоят у меня перед глазами. Среди стариков, с которыми я общалась, она первая, кто не вспоминает прошлое как нечто далекое, а несет его с собой в настоящем. Поэтому она остается самой прекрасной старушкой. Летиция, учившаяся английскому у Джеймса Джойса.

К большим залам, что переходят один в другой, приближаются вечерние сумерки. Сумрак окутывает улицы. Но в больших зданиях днем — сумерки, а ночью — дневной свет и простор.

Летиция говорит:

— Давайте зажжем свет, чтобы вы увидели картины.

Я встаю. Зажигаю великолепные лампы. Тяжелая мебель, витрины, напоминающие музейные, картины ближайшего друга Звево и известных итальянских художников подсвечиваются. Мир Летиции проявляется. Ее ближайшего друга Веруду я знаю по книгам. Когда читала — это, возможно, странно, но я представляла его таким, как на этих картинах. Но были ли такими его одежда, волосы — не помню. Какой привлекательный человек.

— Он был отцу как брат, — говорит она. Затем ведет меня в другой просторный зал.

— Здесь я храню коллекции мужа, — говорит она. — Он собирал первые издания книг и рукописи.

Она показывает мне рукописные книги XV века. Затем коллекцию монет ее мужа.

— Отец ничего не коллекционировал. У него была только одна страсть — сигареты. Он был щедр. Поддерживал всех художников.

Мы переходим в третий зал. Здесь собрана библиотека всех переводов книг Звево и всех книг о нем. Она показывает мне дневник, который ее мать подарила Звево. На каждой странице — стихотворение. В пустых местах под стихами — заметки до их свадьбы. Одно из стихотворений — авторства Эйхендорфа. Затем Летиция показывает книги, которые Звево подарил своим кузинам. На одной — надпись его почерком: «Моей кузине Ливии, неустанно борющейся с моим курением, на память. А также в память о том, как я ее обманул. Посланный поцелуй никогда не теряется. Этторе».

— Отец дарил матери много книг. Даже Карла Маркса. Но мать никогда не читала его.

Затем она показывает книгу, которую написала об отце:

— За нее я получила премию Удине.

— У отца было четыре сестры и три брата. Бабушка родила шестнадцать детей. Выжили восемь. Самый младший брат опубликовал дневник раньше, чем мой отец. Этот дядя, умерший рано, всегда говорил отцу, что тот должен писать, что он талантлив.

Летиция в каждом зале рассказывает о красоте своей матери. На стенах, в позолоченных рамах, на цветных масляных картинах, в ее собственной книге я вижу фотографии ее матери в разные годы жизни. Но с любопытством я думаю об Аде, чьих фотографий не видела.

Летиция показывает и фотографии мужа. Говорит, что он был единственным мужчиной в ее жизни.

— Мы влюбились с первого взгляда. Мне было пятнадцать, ему семнадцать. Мы встретились на танцевальном вечере. Потом началась Первая мировая война. Он добровольцем пошел воевать против австрийцев. После войны мы поженились. Это была великая любовь. И страстная, и дружеская. Любовь, не угасшая за целую жизнь.

(А в наши дни нужно любить определенного мужчину или мужественность вообще?)

— Сегодня такой любви больше нет, — говорю я.

— Верю, — отвечает она. — Мы, старики, относимся к этому с пониманием. Сегодня люди слишком быстро женятся, вот почему, — добавляет она.

Фотографии. Фотографии. Фотографии. (Может, однажды я тоже так полюблю фотографии мертвых. В их фотографиях я буду переживать свои прошлые годы. Даже если это не мое прошлое, а прошлое умершего. Молодость моего отца. Ребенок на его руках будет тосковать по нему. Будет тосковать. Мне предстояло тосковать. Мне предстояло вспоминать всю его жизнь при одном взгляде на фотографию.)

— Мать, пока я не вышла замуж, каждый год делала семейное фото. Жаль, что она не продолжила это после моего отъезда, — говорит Летиция.

(Перед глазами вдруг возникают наши семейные фотографии, но я стараюсь от них отстраниться.)

— В детстве отец иногда бил меня, — говорит она, показывая на попу. — Но и играл со мной. Хотел дать мне хорошее образование. Когда я выросла, мы стали добрыми друзьями. Первые книги, которые он мне дал, были русских авторов. Особенно мне нравились Достоевский и Гоголь.

— Нервозность отца невозможно было понять. Это была грызущая изнутри нервозность. Мать говорила: «Как молоко, которое то убегает, то остывает».

Теперь мы смотрим на фотографию с большим псом, тремя щенками, Звево и его женой.

— Собака Джеймса Джойса. Когда он уехал в Цюрих, попросил отца присмотреть за ней. Как только Джойс уехал, собака ощенилась. У неё была такая длинная шерсть, что Джойс не заметил, что она женского пола. У нас всегда были животные. Лошади, собаки, кошки.

— Ах, я не хочу возвращаться в те годы. Там было много радости. Но и много боли. Самое тяжелое в старости — потеря всех друзей. Остаются только пусто́ты. Человек одинок, — говорит Летиция. Осознание этого настигает меня под великолепными лампами, в мраморных залах, из глубины ее восьмидесяти четырех лет.

Теперь я видела фотографии всех. Шмицев, Венециани, семи братьев и сестер Звево, художника Веруды, его возлюбленной, собаки Джеймса Джойса. Но я не увидел фотографий теть, которые так повлияли на Дзено.

— Нет ли фотографий ваших теть, например той, что уехала в Ригу? — спрашиваю я.

— Нет, ни у одной нет фотографий, — отвечает Летиция с тревогой. С недовольством.

Мы переходим в последнее помещение ее мира. Столовую.

— Теперь мы едим здесь, — говорит она. Здесь залы заканчиваются.

Сегодня 13 июля. 10:18. Я вхожу в Публичный сад Триеста.

Неделю назад в это время я сидела под деревом у могилы Франца Кафки в Праге.

Я сразу узнаю́ этот парк. В романе «Senilità»[16] молодая, красивая и бедная девушка жила где-то здесь. Женщина, помогавшая забыть Аду и опираться на жену, жила на одной из улиц напротив этого парка, не так ли?

Вот его могила:

Напротив — памятник, посвященный столетию со дня рождения Джеймса Джойса:

В отличие от еврейского кладбища в Праге, этот парк полон жизни. Горожане сидят на скамейках, разговаривают. Дети играют. Всё живо. Страсть и беспокойство Звево живы.

Прямо за могилами — кинотеатр под открытым небом. Сегодня показывают фильм с Дастином Хоффманом.

Я сажусь на одну из скамеек. Оглядываюсь. Мне комфортно. Рядом садится очень худая пожилая женщина. Молодая женщина привела ее сюда, усадила на скамейку и ушла. Старушка достает из пластикового пакета две маленькие подушки. На одну садится, другую подкладывает под спину, чтобы деревянная скамья не впивалась в кости. Она так худа. Затем надевает солнцезащитные очки.