Я рассматриваю ее. Маленькие жемчужные серьги. Тонкая цепочка с маленьким крестиком на загорелой шее. Антикварные кольца на пальцах, изящные часы на запястье.
От нее исходит аромат, идущий с начала века, невероятно успокаивающий. Аромат, вызывающий чувство вневременности.
— Могила отца здесь, в Публичном саду. Прямо напротив памятника Джеймсу Джойсу. Я знала Джойса. Он учил меня английскому. Не в те годы, когда он жил в Триесте до Первой мировой войны. Тогда моим учителем английского была его сестра. Но во время войны, в Цюрихе, он стал моим учителем. Мои тети тоже жили в Цюрихе во время войны.
Все мы учили немецкий. Отец однажды ошибся, говоря по-немецки. Дед отправил его с двумя братьями в католическую школу-интернат в Германии. «Бизнесмен должен говорить по-немецки без ошибок», — сказал дед. Но отца интересовала литература. Его первым увлечением была немецкая словесность: Гёте, Шиллер, Шопенгауэр.
Жарко и душно. Моросит легкий дождь. В то же время солнце сияет во всём своем багрянце.
Площадь заполнена летними людьми, готовящимися к очередной церемонии. Наверняка снова будут праздновать чемпионство.
У меня немного болит голова и чуть-чуть — зуб.
— Отец сначала работал в банке деда, Union Bank. Он так много читал и учился. Немецкий, английский, французский. Всю русскую литературу он читал в немецких переводах. Но, как я сказала, его первым увлечением были немецкие авторы. Потом он обратился к русской литературе.
(Вспоминаю свое детство. В тринадцать лет с жадностью начала читать Достоевского и Гоголя. После русской литературы Гёте и Шиллер никогда не приносили мне того же удовлетворения. Я восхищалась Гёльдерлином и Рильке. Затем столкнулась с бесконечными измерениями мира Кафки. Но утолили мою жажду, закрыли потребность в литературе книги ее отца и Чезаре Павезе.)
— Вернувшись в Триест, он увлекся итальянской литературой, глубоко восхищался ею. Кафку он читал в последние годы жизни. Тогда было опубликовано лишь несколько произведений Кафки. Отец долго жил в Лондоне. Сначала мать не ездила с ним. Но потом они сняли там дом и жили вместе. Без матери он не знал, что делать, чувствовал себя потерянным. К тому же он был ревнив.
(Как может такой страстный человек не быть ревнивцем?)
— Мать была на тринадцать лет младше отца. Он постоянно говорил, что такая молодая женщина не может его любить.
(Беспокойные сомнения Дзено.)
— Когда я родилась, мать заболела. У нее были приступы лихорадки. У нее больше не было детей. Она ездила отдыхать в Польшу. В письмах отец всегда спрашивал, не ухаживают ли за ней молодые офицеры.
На одной из фотографий — Летиция Фонда Звево с тремя сыновьями и мужем.
— Последняя фотография нашей семьи вместе. Мы были в отпуске в лыжной деревне. Тогда двое моих сыновей были офицерами. Они вернулись с фронта. Потом все трое погибли. Пьетро в двадцать три, Паоло в двадцать два, Серджо в девятнадцать.
(Конец трех внуков, гулявших по улицам Триеста.)
Вторая мировая война, убившая сестер Кафки и Милену в концлагере, убила и трех внуков Звево.
Ни один из этих писателей не знал своих утрат.
— Жизнь Кафки была полна боли. Отец нес свою боль внутри.
(Можно ли писать без боли? Разве литература не начинается там, где границы жизни и смерти уже не могут удержать боль?)
— Отец не выплескивал свою боль наружу. Перед смертью — он умер из-за аварии — он был болен. Он так много курил.
(Вспоминаю непрерывно курящего Дзено.)
— Не меньше шестидесяти сигарет в день. Его легкие были больны. Он не мог дышать. Когда сломал ногу, два дня не мог дышать. Он понял, что умирает. Его смерть была смертью старого философа. Он увидел, что я плачу. «Не плачь, Летиция, не плачь. Это ничего. Умереть — это ничего».
Жизнь, возможно, еще более болезненна, чем я ее воспринимаю. Оркестр в кафе снова играет легкие мелодии. В Италии самый шумный в мире транспорт. Площадь теперь еще многолюднее. Голоса говорящих сливаются в смешанный гул. Через полчаса будет неделя, с тех пор как я выехала с Восточного вокзала Берлина.
«Никогда не быть спокойным — возможно, это моя судьба».
— Дом, где отец встретил мать, — не этот. Всё сгорело. Дом, где она родилась. Дом, где он ее встретил.
(Значит, дом, где он влюбился в Аду с первого взгляда, тоже сгорел. Нет ни одного места, где я жила, где встречала людей, где пыталась воспринять все чувства, которые хотела бы сохранить. Моя жизнь состоит из отказов, из дороги мимо. Чем больше я иду, тем сильнее погружаюсь в безумное чувство, что я никуда не уходила.)
— Эти дома сгорели во время Второй мировой войны от бомб американских самолетов. Мой муж перевез все рукописи отца в наш загородный дом. Только так мы смогли спасти его книги, его рукописи. Только так удалось опубликовать его произведения.
— Это правда, что он страстно любил ту молодую девушку. Но он также хотел ей помочь. Она была простой девушкой. Все эти связи были до встречи с моей матерью.
(Звево всегда любил молодых девушек. И до, и после встречи с ее матерью.)
— Его влюбленность в моих теть не более чем слухи.
(Теперь, когда я видела фотографии всех героев Звево, почему должна поверить, что его влюбленность в теть не более чем слухи? Наверняка он любил их сильнее, хотел жениться на одной из них больше, чем на матери. Возможно, даже Ада, величайшая любовь, не могла заставить его забыть молодых девушек. Разве любить молодых — не значит любить жизнь, быть живым, юным, освобождаться от проявлений старения? Разве человек в любом возрасте не ощущает себя одновременно маленьким, юным, взрослым, стариком? Разве не у каждого чувства есть свой смысл, своя целостность?)
— Такая любовь была невозможна. Старшая тетя тогда была замужем за болгарином и уехала из Триеста. Вторая позже вышла замуж, сначала жила в Сибири, в Гёрце, потом в Риге.
(Вот она, должно быть, великая любовь. Америка в романе «Дзено Козини» — это, значит, Рига.)
— Ее муж умер там.
(Гвидо, которого Дзено в романе заставил покончить с собой.)
— За три дня. Из-за грибка под бородой. Грибок не был виден под бородой. Во время русской революции тетя вернулась в Триест с двумя детьми. Обе девочки живы. Ни молодые, ни старые. Одной за семьдесят.
Мать умерла в 1961 году в восемьдесят три года. Ее жизнь после смерти отца наполняли только его книги.
(Я всегда думала, что ни одна жена писателя не могла полностью наполнить его жизнь. Эти писатели жили в несуществующих вселенных. Там, где заканчивались границы миров их жен, начиналась их безграничность.)
— Девять лет назад, когда умер мой муж, я осталась совсем одна. Потерялась. Он был эрудированным человеком. С ним я могла говорить обо всём. О книгах, о переводах книг отца. Последний перевод «Дзено Козини» — на японский. Я покажу вам книгу.
— Жить с отцом было замечательно. Только внутри он всегда нес свою мрачность.
(Мрачность, преследующая меня с тех пор, как я стала осознавать себя. Все мои радости — это мрачность, которую я развила. Чтобы идти вперед, ненавидеть, испытывать гнев, смотреть на деревья, любить небо. Мрачность, что движет нами между жизнью и смертью, любовью и утратой, детством и старостью. Мрачность, что не исчезает, не уменьшается, а становится сильнее, превосходит нас.)
— Он всегда шутил. Однажды сказал: «Три дня провел за городом. Три дня не курил. Стал совсем другим человеком. И вот теперь этот совсем другой человек хочет курить».
— В нашем доме было три пианино. Лучшие инструменты. Мать и ее сестры пели.
(Перед глазами снова картина: Дзено, пытающийся петь, чтобы угодить Аде. Но, став смешным, он теряет ее окончательно.)
— Я тоже пела. В наш дом приходили лучшие голоса Европы. Как жаль, что это всё уже позади.
(Не могу даже представить дом, где лучшие голоса Европы давали концерты. Вообще-то я не люблю дома. Самые комфортные места для меня — те, куда входишь однажды, выходишь и больше не возвращаешься.)
