— Думаешь, она хотела тебя вернуть? — Наташа не на шутку заинтересовывается.

Ощущаю нотку ревности.

— Не знаю. Возможно. Не думаю, что с моим уходом она много потеряла. Но чего-то всё-таки лишилась. Зато я умчался со всех ног, мне стало свободнее.

Популярно объясняю фундаментальную основу отношений. Обдумывал как-то эту тему. Союз прочен, когда он взаимовыгоден. Если распад лишает каких-то радостей, удобств, элементов комфорта, то он затруднён. Разумное сожительство пары энергетически выгодно.

— И что ты потеряешь, если я уйду?

Надеюсь, праздное, а не практическое любопытство.

— Очень много. Потеряю возможность любоваться твоими ножками, например, — глажу её по шелковистому бедру, она в коротком халатике.

— Во мне тебе только ножки нравятся? — грозно хмурится.

— Остальное под одеждой не видно. Но при гостях ты так не ходи. Ещё ты рыбные пироги классно делаешь…

Продолжение разговора о сексуальных потребностях непроизвольно переходит к собственно сексу. Хватаю её в охапку и тащу в спальню.

Через полчаса лежу опустошённый и думаю. Как-то невероятно легко с ней жить. Когда зашли в квартиру первый раз, прошёлся я по-хозяйски и сразу выложил Наташе, как вижу нашу счастливую совместную жизнь:

— Территория кухни — твоя вотчина, где ты будешь царствовать и править. Содержимое холодильника и запасы готовой еды — твоя забота.

Первый мой антифеминисткий тезис почему-то возражений не вызвал. Видимого неодобрения не просматривалось, как и особого восторга.

— Мне не прекословить, моё слово — закон!

Очередной домостроевский тезис тоже открытого противодействия не встретил.

— Вся остальная территория квартиры, за исключением моего кабинета, на твоей ответственности. Чистота и порядок должны быть идеальными.

Наташа состроила хитренькую гримаску, которую не смог расшифровать. Только один вопрос задала:

— Финансово обеспечишь?

— Если не потребуешь золотого унитаза, а удовлетворишься фаянсовым, то запросто. Ну, я надеюсь. Здесь, говорят, цены раза в два ниже московских.

Немного поболтали о семейном бюджете. Совместно пришли к выводу, что работать Наташа будет, но желательно неполный день. Иначе затоскует одна целыми днями в квартире. Сама так сказала, что понятно. Людям, особенно женского пола, жизненно необходимо общение.

— Имей в виду, спрашивать буду строго, — смотрел на неё по-настоящему грозно. — Если замечу непорядок, наказание получишь беспощадное.

Провёл пальцем по плинтусу, показал след пыли, как пример её возможной будущей халатности.

— Какое именно? — явно заинтересовывается молодая жена.

— Сначала ликвидируешь косяк. Затем наказание, — лицо моё стало жестоким, челюсть выдвинулась вперёд. — Затащу в спальню или прямо на месте жестоко и зверски изнасилую. Возможно, неоднократно.

Ещё я гнусно ухмыльнулся. Зловещий хохот «муа-ха-ха!» издать не успел.

— О-о-о-у! — глаза Наташи расширились.

Она, как школьница-отличница подняла руку вверх, поддерживая под локоть.

— Вопрос можно?

— Давай.

— А в чём подвох? Не поняла, — и так искренне ресницами похлопала.

Срубила меня прямо на лету. Даже не нашёлся, что ответить. Только плечами пожал. Нечасто со мной такое.

19 июля, четверг, время 18:40.

Куба, лунная база Гуантанамо.

— Тебе что, придурок, не сказали, что вылет сегодня?

— Я в норме, шеф! — на меня смотрят ясные и весёлые глаза.

Чересчур ясные, как у профессионального мошенника, и не в меру весёлые.

Немного подумав, отдаю общую команду грузиться. Мы на причале у нашего катера. Идём в Сантьяго-де-Куба и на выход. То есть на вылет, домой. С Окуличем разберёмся в аэропорту.

Время 19:35.

Аэропорт Сантьяго-де-Куба.

— Шеф, ну что вы в самом деле! — возмущается наш славный первый пилот, когда местная медсестра берёт у него кровь из пальца.

Затем опечатывание образца с оформлением акта. Бюрократия, мать её, величайшее изобретение человечества. Она же его проклятие, которое невозможно снять. Но мы придумаем, как это сделать. Внутренние невскрываемые протоколы медицинских и полицейских роботов. Обдумаю по дороге.

Грузимся в «Тайфун». Там мои славные девочки, Грета и Фрида, берут Окулича под белы рученьки и фиксируют в кресле.

— Шеф, что вы творите⁉ — Саша пытается брыкаться, но первый же лёгкий электроразряд приводит его в чувство. — Кто кораблём управлять будет? Эти зелёные девчонки?

— Ты сам говорил, что взлёт — не проблема даже для начинающих, — пожимаю плечами. — И с посадкой разберёмся. На Байконуре такое мощное сопровождение, что мы вообще в беспилотном режиме можем сесть без проблем.

Если «Буран» полвека назад садился на «Юбилейном», заканчивая беспилотный полёт, то сейчас бояться этого просто позорно.

Очень хочется домой, в край меня достало жить в чужом часовом поясе. Приезд в Москву легко даётся. Ну встану я не в шесть часов утра, а в четыре. Ничего страшного, лёгкий временной сдвиг. Но девять часов — это почти катастрофа.

— Девочки, действуйте!

Эдита и Эльза одновременно кивают и начинают. «Тайфун» запускает двигатели.

Загружаю в искин задание: модель «Тайфуна», отслеживание его работы и поиск возможных способов усовершенствования.

20 июля, пятница, время 08:30.

Байконур, аэродром «Юбилейный».

Из тропической смягчённой близостью океана жары возвращаемся в родную, ультраконтинентальную, сухую.

— Шеф, вы чего⁈ Что вы себе позволяете⁈ — с последних ступенек Окулич слетает и падает на четвереньки.

— Извини, не удержался, — действительно, не сдержал буйный порыв и отвесил охламону чувствительный пендель.

А чего он так подставился? Прямо передо мной пошёл. Выходил бы после меня или далеко от меня, я б не стал за ним гоняться. Невместно моему высокопревосходительству. Душить прекрасные порывы тоже не считаю нужным. И Окулич нам уже без надобности, «Тайфун» без него обойдётся, девочки справляются. Они даже больше умеют, Окулич никогда на орбиту не летал.

Команда, уже выгрузившаяся из «Тайфуна», оборачивается с ухмылками, но никто и не думает вступаться. Окулич что-то бурчит, но не шумит, плетётся за всеми. А то как бы не добавили. Во время полёта на Кубу мои слова о его зарплате услышали. И бедолага Саня на своей шкуре почувствовал социальное напряжение, возникающее при чрезмерных ножницах в оплате труда. Ведь среди ребят есть те, кто как раз получает ровно в десять раз меньше. И тёплых чувств к Окуличу, который нагло потребовал увеличить эту разницу, они явно не испытывают. Так что мой грубый жест они восприняли с восторгом. И это не конец. Сейчас приедем на место и оформим увольнение по статье, за пьяный вид в рабочее время.

Автобус проезжает мимо экспериментального поля пшеницы. Её заканчивают убирать. Что там убирать, всего дюжина гектаров. Там и применяют-то мини-комбайны, причём здорово упрощённые. Они тупо срезают колосья и в конце поля сбрасывают в молотильную установку. Результат уже виден: по краям лежат груды соломы. Дальше кучи подсолнечника. Рядом хлопочут, кое-где резвятся школьники. Кто-то назовёт это возмутительной эксплуатацией детского труда, а мы — трудовым воспитанием.

Выращивание пшеницы традиционными методами требует дикого количества воды. На тонну зерна расходуется тысяча тонн воды. Не проблема для почти всей России, где даже в «сухих» регионах выпадает до пятисот миллиметров осадков за год. Это полтонны на квадратный метр. Даже четверти, что приходится на лето, хватит, чтобы снять центнеров пятнадцать.

На Байконуре — сто миллиметров в год и летом дождей не бывает никогда. Поэтому только хардкор, только поливное земледелие. С учётом дефицита воды применяем капельное орошение. Все поля пронизаны трубами с отверстиями, и зёрна сажают вплотную к ним.