Рот от восторга и гордости за славного папочку открывается у всех, не только у Гришаньки. Повезло им с отцом, чего уж тут. И я по-настоящему счастливый человек, потому что мои дети имеют полное право лопаться от гордости за своего отца.

— Пап, а что это за тётеньки с тобой? — глаза Алёнки сверкают любопытством.

— Фрида и Грета? О, это очень непростые тётеньки, дочь! Это мои телохранители.

— Ты что, пистолетов у них не видела? — Миша глядит на сестру свысока. Девчонка! Ничего не понимает.

Кое-как отрываюсь от детей. Они бы и не отпустили, но я подкинул им идею решить, как разделить их комнату на две. Поменьше для Алёны и побольше для братьев. Во время бурного обсуждения удаётся улизнуть.

Бабушку застал на веранде в компании моих девушек. Она вынесла им обед. Те вежливо хлопают ресницами и отказываются. Проржавшись, помогаю Басиме унести всё обратно.

— Да что ж такое-то! Совсем девчонок голодом заморил! — бабуля разоряется вовсю.

Приходится раскрывать секрет полишинеля. Завтра всё село будет знать, а что делать?

— Прекрасно понимаю, бабуль, что тебе нельзя рассказывать, ты немедленно всем разболтаешь, — смотрю на неё с предупредительным осуждением. — Поэтому давай договоримся. Впредь! Если ты чего-то не понимаешь, не лезь! Я всегда знаю, что делаю. Лучше тебя!

— Да уж, умные все стали… — бурчит недовольно, но негромко.

— Зато ты — дура старая, прости господи, — в моём голосе недовольства намного больше. — Ведь завтра всё село будет обсуждать, что Витька роботов с собой привёз. Скажешь нет, что ли? У тебя же язык на привязи никогда не сидит!

Мрачно замолкает, возразить нечего. Не может она спорить, новость настолько обжигающая, что сама властно наружу просится. Где-то даже понимаю её. Практически вижу толпу квохчущих кумушек у магазина, и в центре светящаяся от всеобщего внимания бабуля. Разве она способна лишить себя целого часа славы? Да ни за что! Не то что меня это сильно заботит. Но мне сгодится любой повод поставить бабку на место. Поэтому я груб. Поэтому гляжу на неё так, что она прямо смотреть не может, обжечься боится.

Из детской вываливается толпа потомков. С громкими криками. Спорят, конечно, Миша с Алёной, а Гришанька просто с энтузиазмом визжит и размахивает ручками, присоединяясь к движухе. Басима страдальчески морщится. Терпи, казачка, сама себе счастья накликала.

Со смехом загоняю детей обратно.

— Ну, что тут у вас?

У них на полу мелом — где только взяли? — нарисована кривоватая линия.

— Не вопи, объясни спокойно, — требую от Миши. — Ты старший или вчера родился?

Хоть и продолжая кипеть от возмущения, сын справляется с моими требованиями. Когда начинаю ржать, дети успокаиваются. Лучший способ, кстати, позитивного воздействия на них.

Судя по объяснениям, линию нарисовала Алёнка. Комната у них большая, больше двадцати квадратных метров. Но входная дверь в центре стены. И Алёна узурпировала её себе. Соответственно, и комната у неё получилась заметно больше.

— Алён, это что получается? Тебе одной больше, чем им двоим? — мой вопрос вызывает бурную поддержку Миши вследствие своей бескомпромиссности.

— Я — девочка, мне больше надо, — упрямо наклоняет голову, чем я немедленно пользуюсь.

Дочке прилетает лёгкий подзатыльник.

— Не вижу логики, Алён. Я точно так же могу сказать, что они — мальчики, поэтому им больше надо, — лукавлю, на самом деле, я с ней согласен, но.

Во-первых, у нас равноправие и квартирные нормы считают на человека независимо от пола. Во-вторых, хапужничество поощрять нельзя.

Всё равно упрямо молчит. Ухмыляюсь. Быстро разобью её план. Вдребезги. Он ведь не только захватнический, он ещё и глупый.

— Вот смотри, — показываю на внешнюю стенку слева, что отходит мальчикам. — Там простенок, поэтому дверь не поставишь. Места для неё мало. Из-за этого твоя комната станет проходной. Парни сначала зайдут к тебе, и уже затем к себе. Наверное, тебе страшно понравится, когда они начнут шастать туда-сюда. Да ещё с друзьями.

Миша начинает злорадно хихикать, его немедленно поддерживает Гришанька. Не, я с них просто угораю!

Алёнка хмурится. Перспективку я ей нарисовал так себе. Пока разговариваю, сам прикидываю. И нахожу решение, зря, что ли, МГУ закончил:

— Вторую дверь в отдельную комнату поставим рядом с этой. Между ними пустим стену.

Между дверями врубим ещё столб, в него врежем брус или жерди, из которых и составим перегородку. Как раз по окну на комнату. Но эти подробности опускаю. Я их потом работникам расскажу.

— Эта комната моя будет? — Алёнка ещё хмурится, но конструктивный диалог уже поддерживает. — Которая меньше?

— Она меньше всего в полтора раза, но ты же одна будешь, а их двое. Так что на тебя одну всё равно места больше. К тому же ты в одиночку станешь жить, вся комната только твоя.

Дочка утешается. Но Миша находит способ подсыпать ей перцу:

— А если мама ещё девочку родит, то её к тебе подселим, — и хихикает, подлец.

Гришанька ему тут же подхихикивает. Не, я сдохну с них!

Алёнка раскрывает рот для возмущённого крика. Останавливаю жестом:

— Во-первых, сначала она с мамой будет жить. Года два точно…

— А если братика родит, то к вам заселят, — Алёнка показывает брату язык.

От её ехидства тот аж бледнеет.

Не, я щас ползать от смеха начну…

— Ничего такого не случится. Когда маленький, если это будет он, подрастёт, тебя, Миш, наверх определим. Там места много, у тебя шикарное обиталище получится. Самое лучшее.

Алёнка немедленно надувает губы.

— Зато у тебя сейчас самое шикарное, — нахожу утешительные резоны.

— Если девочка родится, то большая комната, Алён, тебе с сестрой. А Гришку в маленькую. Если брат случится, то он с Гришей в большой заживёт, а ты в своей останешься.

— Тогда пусть лучше братик родится, — высказывается Алёнка.

— Это ты зря. Тебе с сестрой веселее будет. Вас станет двое. Видишь, как Гриша всё время за Мишу? А ты — одна.

Короче, всё постепенно устаканивается. Когда выхожу, Басимы не обнаруживаю. Ни в доме, ни в саду.

Время 17:10.

Недооценил я Басиму и родное село. Конечно, удивительно даже с учётом мобильных телефонов. Хотя, полагаю, и в прошлом веке получилось бы то же самое. С сарафанным радио не сравнится даже интернет.

Мы топаем в мастерские моих ребят всей компанией. Гришанька оседлал меня, старших детей ведут за руки мои Анжелы. А за нами толпа разновозрастной мелюзги в пару десятков голов. Со всех сторон стоят бабы и пенсионеры, расстреливают нас жгучими взглядами. Приближаться опасаются. Попробовала одна, Грета остановила её ласковым взглядом и рукой, готовой расстегнуть кобуру.

Зато детишки мои блаженствуют, не идут, а шествуют, бросая на всех встречных и поперечных заносчивые взгляды.

Навстречу попадается старикан, сопровождаемый мелкой шавкой. Манеры у подобных собачонок мерзкие, вот и эта принялась облаивать и пытаться укусить за ногу. Фрида мгновенно, под всеобщий вздох многочисленных свидетелей, выхватывает глок.

— Деда Петя, убери жучку! — раздаётся отчаянный вопль сзади.

Чуть ли не спящий на ходу старикан просыпается. Начинает орать и отгонять свою моську. Та с видом «эх, не дают разорвать всех врагов на части!» отбегает. Живости ей и хозяину придаёт внимательно следящий за собачкой пистолетный ствол.

Далее публика с благоговением наблюдает, как Фрида разряжает глок и прячет в кобуру. Кто-то крестится.

Когда приходим на место, там всего три человека, из которых хорошо знаю только Пашу. Он из центровых — бывших центровых, сейчас мы не делимся — замкомандира третьего взвода, которым железной рукой правит Борис. Паша заболел техникой, занимается изготовлением и ремонтом карет и лошадиной амуниции.

Нас окружают со всех сторон. Мой искин отказывается понимать, как троим парням удаётся окружить нас, шестерых. Засыпают приветственными криками, рукопожатиями и хлопаньями по плечу. Еле успеваю сказать Анжелам, что это друзья. Во избежание.