Я наклоняюсь, чтобы сорвать спелый и сочный помидор, и нежно сжимаю его, прежде чем положить в корзину с другими овощами с приходского огорода. Прошло три часа с тех пор, как я отправился собирать продукты для сегодняшнего ужина. Повар из меня дерьмовый, но нам приходится выкручиваться с тех пор, как наш повар ушел две недели назад. Он встретил женщину и переехал к ней в Испанию. Ради старины Фрэнсиса я надеюсь, что это всё правда, но когда на часах пять вечера, а я запарываю соус для спагетти — я втайне надеюсь, что он приземлился в Мадриде и обнаружил, что прекрасная молодая женщина, с которой он общался, на самом деле сорокалетний компьютерный задрот с пузом. Это ужасная мысль, но дьявол проникает в мой мозг, когда я голоден. К счастью, Гейл сообщила нам, что завтра у нас будет новый повар, ура! Может быть, тогда я перестану отвлекаться на красоту Земли и наконец сосредоточусь на слове Господнем.

— Ты не видел мою расческу? — кричит Лоран через поле от задней кухонной двери.

Я резко поворачиваю голову к нему, пока он мчится ко мне, размахивая всеми своими длинными конечностями.

Я качаю головой, когда он все еще в нескольких шагах от меня. Он дуется, глядя на облака и вопя:

— О, где же моя расческа!

Я смеюсь над его театральностью, прежде чем подойти к нему. Можно подумать, что после стольких лет знакомства его чрезмерные представления из-за мелких неудобств должны были бы действовать мне на нервы, но увы, Лоран никогда мне не наскучивает. Его постоянный юмор сочится из пор и имеет свойство просачиваться в трещины моей черствой оболочки.

— Роберт, о Роберт, — он падает на меня, запыхавшись и хватаясь за мое плечо. — Посмотри на меня. Я в ужасном состоянии, — он прикрывает глаза тыльной стороной ладони. — Что подумают прихожане, когда увидят мое неизлечимое гнездо на голове?

Я отталкиваю его, и он прыскает со смеху.

— Сомневаюсь, что кто-то заметит, как только услышит мою проповедь.

— Ой, да брось, ты прекрасный оратор, — он закидывает руку мне на плечи, целуя меня в макушку, покрытую каштановыми кудрями. — Ты не можешь вечно сравнивать себя с моими божественными навыками публичных выступлений.

Я отпихиваю его, и он со смехом спотыкается. Я улыбаюсь и качаю головой.

— Я знаю, что я блестящий оратор. У меня просто не было времени написать проповедь. Я был слишком занят, играя в грёбаную домохозяйку.

Ладно, может, я не всегда скрываю свой грязный язык, по крайней мере, не с Лораном.

— Ой, не начинай это дерьмо. Ты видел кухню? Если бы ты был моей женой, я бы уволил тебя еще на прошлой неделе.

Я благодарен, что у моего напарника-священника язык такой же, если не более, распущенный, как и у меня. Жизнь была бы довольно унылой в этом тихом сельском приходе без перепалок с Лораном.

Я смеюсь и толкаю его. Он спотыкается, хватая меня за руку и утягивая на сырую землю. Я падаю рядом с ним, смеясь и глядя на небо, тающее в оранжево-сливочных тонах среди пушистых белых облаков. Наш смех стихает, и я погружаюсь в покой этого момента. Вдалеке щебечут птицы. Запах свежескошенной травы витает вокруг меня, а прохладный ветерок сушит пот со лба.

Лоран затихает рядом со мной, и его рука трется о мою, лениво и нежно касаясь моих пальцев. Должно быть, я так измотан пребыванием на солнце и сейчас настолько умиротворен, что не фиксирую его интимное прикосновение, вместо этого подаюсь ему навстречу, раскрывая ладонь, чтобы его пальцы могли танцевать по моей коже.

Мой разум блуждает, словно собираясь погрузиться в сон. Мы с Лораном лучшие друзья еще с семинарии. Мы никогда не боялись касаться друг друга по-дружески — похлопывания по плечу, притворно-искренние поцелуи в голову, переплетенные руки, обычные мужские жесты. Я не могу отрицать разряд электричества, который пронзает меня каждый раз, когда его кожа соприкасается с моей, но списываю это ощущение на недостаток физического контакта за пятнадцать лет моего священства, да и до этого тоже. Видит Бог, мои родители никогда не дарили мне ласки, а романтические отношения с женщинами — какими бы мимолетными они ни были — никогда не приносили мне удовольствия, поэтому решение стать священником — сбежать от жизни, полной неравенства и греха, — стало легким выбором.

Я не могу отрицать, что у меня были мысли, плотские, жаркие мысли, которые закрадываются в меня, когда я меньше всего этого ожидаю. Бог испытывает своих сильнейших воинов, и я не избавлен от искушения.

Семинария стала для меня испытанием по многим причинам. Поздние ночные занятия, нехватка сна или времени на еду, но проявилась и более темная потребность. Образы обнаженной плоти, переплетенной с моей. Мужчины и женщины пробуждали эти первобытные интересы, и мне было трудно сдерживать свои мысли или убирать руки от пульсирующей потребности между ног.

Мы с Лораном были соседями по комнате во время учебы. Он был из обеспеченной семьи с юга Франции. Он родился в Америке в американской семье, но большую часть жизни провел, пропитанный культурой, прекрасным вином и любовью семьи, окружающей его на песчаных берегах Ниццы. Меня озадачивало, как он оказался в семинарии, не то чтобы я считал, что священство подходит только для людей с тяжелой судьбой, но у Лорана, казалось, было всё — деньги, ослепительная внешность, любящая семья. Он мог бы жениться и прожить жизнь в любви, ни разу не почувствовав укола одиночества. Он говорил, что, несмотря на всё, что могла предложить его богатая жизнь, чего-то всегда не хватало — цели, которой, казалось, была лишена его жизнь. Он никогда не чувствовал себя таким целостным, пока не поступил в семинарию и не стал моим соседом.

Мы не раз оказывались в щекотливых ситуациях. Мы никогда не говорили об этом вслух, но сейчас, лежа на траве и позволяя мыслям дрейфовать туда, куда им вздумается, я не могу не вспоминать одну из тех ночей, когда было темно и тихо, но воздух был густым от чего-то, чему не подберешь названия. В моем воображении проносились образы ртов на коже, звуки толчков внутрь темных и восхитительных мест и обратно. Моя рука нашла дорогу к моему пульсирующему члену, и я старался вести себя как можно тише, отчаянно натирая себя.

Лоран всегда спал чутко, и когда я услышал шорох, доносящийся с его кровати, всего в нескольких футах от моей, я не смог удержаться и перевел взгляд на него. Он смотрел на меня в ответ, глаза темные и сосредоточенные, а его руки, спрятанные под одеялом, двигались вверх-вниз. Его губы приоткрылись, и с них сорвались тихие стоны. Мне следовало остановиться тогда. Извиниться, исповедаться в грехах своему священнику и попросить расселить нас, но я этого не сделал. Я не остановился. Я не отрывал взгляда от его глаз, дроча, пока мы оба не кончили и не закрыли глаза, охваченные эйфорией — так и не открыв их до следующего утра.

Это случалось всего несколько раз, и когда мы выпустились, мы оба получили назначение в этот сельский приход высоко в горах, вдали от цивилизации. У нас были свои комнаты, и мы больше никогда не оказывались в той греховной ситуации. Путь к праведности не всегда прямой и узкий; по крайней мере, так я говорю своим прихожанам. Мне просто нужно было время, чтобы дорасти до своей судьбы — здесь, в этом приходе, с моим лучшим другом. Моя жизнь спокойна и полна радости. Даже если иногда, глубокой ночью, я не могу не признать, что мои мысли блуждают, но теперь я могу держать их в узде. Мне не нужно воплощать их в жизнь.

Карканье вороны неподалеку заставляет меня резко открыть глаза и осознать, что моя рука переплетена с рукой Лорана. Я сажусь, отдергивая руку и пугая спящего рядом Лорана.

— Мне лучше пойти на кухню. Эти овощи не оживут и не сделают себя полезными сами.

Я встаю, стряхивая траву с брюк.

Лоран улыбается и закладывает руки за голову, обнажая вздувшиеся вены на внутренней стороне своих мускулистых рук. Он ухмыляется мне снизу вверх, свет отражается в его карих глазах, ветер развевает его золотистые волосы. Я представляю, что Бог создал его по образу своего самого любимого ангела. Его лицо настолько точеное, что иногда мне хочется протянуть руку и коснуться его, просто чтобы убедиться, что оно настоящее, а не высечено из мрамора.