Взглядом я провел тайоту Луиса, которая пронеслась мимо меня и зажмурил глаза, откидывая голову на подголовник. Сердце бьется в бешенном ритме и его удары отдают в уши, оставляя ноющую и давящую боль в висках. Мои ладони зарылись в волосы, и я почувствовал, как неосознанно впиваюсь ногтями в кожу головы.

-Я его ненавижу! Ненавижу, мать твою!

Мой крик прошёлся по салону, а после на уши снова начала давить гнетущая тишина. Дрожащие ладони сжимаются в кулаки и начинают болезненно тянуть волосы. Клянусь, мне хочется вырвать их нахрен.

Распахивая глаза, я чувствую, как легкие порывы ветра, пробирающиеся сквозь приоткрытое окно, непривычно и холодно обдувают лицо. Поморщив нос, я провожу кулаком по щеке чуть вдавливая его в кожу. Мой индикатор злости срывает верхнюю отметку, когда я вижу на нём начавшую стекать дальше на руку маленькую слезу.

Резко открыв дверь машины, я не выхожу, я выпрыгиваю из неё нахрен. Мой кроссовок с большого размаха врезается в колесо, и я неуклюже отступаю назад.

Что это? Так сложно признавать свои ошибки? Сложно снимать черную пелену и видеть, что был не прав? Или что сейчас меня так неимоверно злит?!

Мои зубы болезненно сомкнулись на кулаке, я дышу словно бык, который видит красный флаг, часто и резко. Физическая боль от укуса начинает заглушать душевную и прекращает поток неконтролируемого дерьма в моей голове, мне это нравится. Я сильнее впиваюсь зубами в кожу и чувствую металлический привкус во рту, да это кровь, но мне плевать. Я лучше отгрызу себе кусок плоти, чем меня снова унесет сильным течением мыслей.

Я снова зажмуриваю глаза, когда облокачиваюсь о крышу машины.

Я должен его ненавидеть, я делал это двадцать шесть лет. Как один разговор мог заставить меня задуматься о том, что я был не прав?! Как я мог быть не прав?! Он же виноват во всём: в том, что я вырос безэмоциональным калекой из-за отсутствия его внимания, в том, что я обращался с девушками, как с вонючим мусором из-за того, что видел, как он раз за разом приводит в дом новых женщин и запирается с ними в кабинете.

-В том, что поднял руку на мать. – сквозь стиснутые зубы прошипел я, чувствуя, как от злости проступает слюна.

Руки сжались в кулаки, и я беспомощно начинаю давить ими на виски.

-Рам. – голос Луиса раздался где-то сбоку, и я почувствовал его теплую ладонь на своей спине. – Не мне судить твоего старика и раздавать жизненные советы, но каждый имеет право на ошибку. Да, твой отец дорого за неё поплатился, но какого ему жить с этим грузом?

Я молчу, мне нечего ему сказать. Нет, есть, но я не хочу срываться на Луисе. Это мой личный багаж жизненного дерьма, и только я должен его разгребать, а не кто-то другой.

-Рамирес, мы ведь тоже не святые, каждый из нас несёт свою трагедию. – боковым зрением я заметил, как Луис встал рядом, упираясь спиной о машину. – Каждому из нас хочется услышать, что за неё прощают. – он достал из кармана пачку сигарет и протянул мне.

Прикусив щеки, я вскинул голову вверх. Может глупо и странно вспоминать сейчас мою девочку, которая любит смотреть на это грёбаное небо, любоваться этими тупыми, медленно проплывающими облаками. Хотя, если неотрывно следить за ними, то можно заметить, что в них есть что-то успокаивающее.

-Молчи сколько угодно, но я не собираюсь останавливаться. Не знаю, что заставило тебя так покопаться в своей душе и прошлом, но Рам, твой отец заслуживает прощения. – зажав сигарету между зубами Луис достает из заднего кармана зажигалку и подкуривает.

Я быстро перевел взгляд с облаков на лицо своего друга. Мои глаза прищурились, когда поток ветра заставил встретиться их с едким сигаретным дымом.

-Прощение? Что ты знаешь о прощении? – прошипел я, не отрывая глаз от лица Лу.

Его взгляд был устремлен вперёд и, казалось, он даже не моргал, когда в пару метрах от нас на бешеной скорости проносились большегрузные фуры. Лишь слегка прищуривал глаза от неприятных облаков пыли.

-Я? – он усмехнулся и опустил взгляд в землю. – А что ты знаешь о моей жизни до Испании, Рам? – он перевел взгляд на меня, когда затягивался сигаретой.

У меня не было ответа на его вопрос. Мы, так называемые, братья уже грёбаных пять лет и за пять лет я не удосужился спросить его о прошлом. Да, я знал, что Луис тоже из Лос-Анджелеса, я был в курсе, что у него проблемы в семье, но он никогда не развивал эту тему дальше фразы «всё однажды будет хорошо». За пять лет я видел его подавленным только один раз и это тогда, когда я, он и мой отец покидали зал суда смотря, как Криса заключают в наручники, а тот орёт нам в след проклятия и угрозы.

Сука, я реально был настолько самовлюбленным эгоистом, что не удосужился расспросить Луиса о его прошлом?

Я перевёл взгляд на свои уже расслабленные кулаки, лежащие на крыше машины и вновь посмотрел на грёбаные облака.

-Вот именно, нихрена ты о моём прошлом не знаешь. – он прерывается, чтобы снова затянуться сигаретой, а после продолжает. – Мой отец умер от рака, когда мне было восемь. Моя мать воспитывала меня и младшую сестру одна, и я старался помогать ей как мог. У нас всё неплохо получалось до определенного момента.

Луис запнулся и я посмотрел, как он сбивает пепел с сигареты. На его лице привычная ему ухмылка, а ноги расслабленно скрещены. Я не задавал идиотских вопросов и просто слушал его. Слушал то, что возможно должен был выслушать ещё тогда, когда мы только познакомились.

-Сестра занималась танцами в вечерней группе и моей обязанностью было забирать её с занятий в девять вечера, пока мама была на второй работе. Я безоговорочно выполнял эту обязанность и всегда считал это самой лучшей частью дня: видеть, как она бежит ко мне, крепко обнимает, начинает безостановочно рассказывать о школе и глупой девочке с танцев, которая её бесит. Это было, как чертовое успокоительное на мою душу девятнадцатилетнего подростка.

Его голос дрогнул, и он шире улыбнулся, когда провёл ладонью по тёмным волосам.

-В один из дней я был сам не свой. Я и так не отличался улыбчивостью и жизнерадостностью, но тогда у меня было особенно поганое настроение и сука этому даже не было причины. Просто такой день, сказал я матери, когда она набрала мне и спросила, что с моим голосом. Просто день, когда моя машина осталась в гараже на весь вечер и день, который теперь высечен на надгробье Мэг. Ирония, да? Из-за плохого настроения я не поехал за сестрой и её сбила фура, когда она переходила дорогу, у чела отказали тормоза. ДТП, в котором некого, по сути, винить, а я матери в глаза до сих пор смотреть не могу.

Я стоял, как придурок. Мне было нечего сказать. Я чувствовал, как мои пальцы стали холодными, а по рукам прошла дрожь. Луис всегда был для меня жизнерадостным дураком, который шутит чаще, чем моргает, а теперь я понимаю какая цена этой жизнерадостности.

Медленно я повернулся лицом к трассе и искоса посмотрел на него.

-Нет, я не нуждаюсь в утешении, поддержке и остальном дерьме. Просто, Рам, все мы ошибаемся: я с Мэг, ты с Начо, твой отец с твоей матерью. И все мы хотим этого дебильного прощения, зная, что оно не снимет со спины этого груза вины.

Луис сжал указательным и большим пальцем переносицу, его глаза были стеклянными от слёз, но уголки губ в его манере расплылись в улыбке, кривой и натянутой.

Я всегда считал его умным и крепким духом человеком, но сейчас, смотря, как он принимает прошлое, признает ошибки и улыбается им в лицо через боль я понял, что сука, он самый сильный из нас.

-Просто, позвони отцу, ладно? – выбросив давно дотлевший окурок в сторону, Лу легко хлопнул по моей спине ладонью и медленно провёл им к плечу, сжав его, когда начал отходить. – Ну что, продолжим гонку? – криво подмигнул он ещё мокрыми глазами.

Поджав губы, я выдавил подобие полуулыбки.

-Да, дай мне пару минут завести машину и стартуем. – сказал я, открывая дверь своего митсубиси.

Луис поднял ладони в знак, означающий «без проблем», и начал отдаляться к тому месту, где припарковал тайоту.