Мой разум пытается обработать эту информацию сквозь туман нарастающей боли. Видимо, мой магический момент во время боя сделал больше, чем просто отвлек Вортракса — он как-то дал близнецам дополнительный толчок к развитию, подтолкнув их к готовности родиться за считанные часы, а не недели.

Выражение лица древней целительницы сменяется чем-то, близким к изумлению, пока её руки продолжают мягкую оценку.

— Весьма примечательно. Эти детеныши не похожи ни на одних гибридов, что я встречала. Их интеграция… — Она делает паузу, подбирая слова. — Совершенна. Сбалансирована между родословными так, как редко удается достичь.

Прежде чем я успеваю спросить, что именно это значит, ударяет новая схватка — настолько мощная, что выгибает мою спину над платформой, вырывая из горла крик, эхом отражающийся от каменных стен. Боль за гранью всего, что я испытывала — за гранью присвоения, течки, даже ужаса плена. Ощущение такое, будто меня разрывают пополам изнутри.

— Первый подходит, — объявляет акушерка, занимая позицию у изножья платформы. — Дыши, омега. Твое тело знает, что делать, даже если разум не знает.

Легко ей говорить. Не её разрывают на части гибридные драконьи дети, явно жаждущие эффектно появиться на свет. Но инстинкт берет верх там, где отказывает сознательная мысль; тело каким-то образом знает ритм дыхания и потуг, несмотря на отсутствие подготовки к этому моменту.

Кайрикс придвигается ближе, его массивная голова оказывается на уровне моей; золотые глаза впиваются в мое лицо с интенсивностью, прорезающей боль. Одна когтистая рука тянется ко мне с несвойственной неуверенностью. Не думая, я хватаюсь за неё, сжимая чешуйчатые пальцы с отчаянной силой, когда нарастает очередная схватка. Его кожа горячее, чем может вынести человек, но после месяцев адаптации к его драконьему жару это ощущается как якорь, а не как травма.

— Я не могу, — выдыхаю я между схватками; страх наконец пробивает решимость, которая несла меня до сих пор. — Я не могу — это слишком…

— Ты можешь, — рокочет он; уверенность в его голосе поддерживает меня вопреки всему. — Ты самое сильное существо, которое я встречал за столетия. У этих детенышей не могло быть лучшего носителя.

Странный комплимент — признание силы, а не просто биологической функции — почему-то помогает лучше любых банальностей. Я крепче сжимаю его руку, когда накатывает следующая волна, и тужусь с новообретенной целью.

То, что следует дальше, существует вне нормального восприятия времени. Часы схлопываются в мгновения, которые растягиваются в вечность; пики боли выходят за пределы измерений, а затем отступают ровно настолько, чтобы успеть вдохнуть перед новым приступом. Раствор в родильном бассейне помогает: его свойства явно разработаны специально для этого, облегчая дискомфорт, но не притупляя необходимых ощущений.

На протяжении всего испытания Кайрикс остается неизменной величиной — его раненая фигура расположена так, чтобы обеспечить и защиту родильного пространства, и прямой контакт со мной. Когда другие целители подходят слишком быстро, из его ноздрей вырываются маленькие предупреждающие языки пламени; послание не требует перевода: подходите с должным почтением или не подходите вовсе.

— Первый детеныш показывается, — объявляет древняя акушерка; её голос прорезает затуманенное болью сознание. — Одно последнее усилие, омега.

Я копаю глубоко, находя резервы силы, о существовании которых не подозревала. С одним последним колоссальным толчком я чувствую безошибочное ощущение того, как что-то — кто-то — покидает мое тело. Облегчение мгновенное и ошеломляющее; слезы брызжут из глаз, когда давление спадает.

— Самец, — провозглашает целительница, её когтистые руки движутся с отработанной эффективностью, очищая крошечные дыхательные пути. — Сильный. Здоровый.

Крик, который следует за этим, не звучит полностью человеческим или полностью драконьим — нечто среднее, что дергает за струны в моей груди, о существовании которых я не знала. Инстинкт пересиливает усталость; мои руки тянутся автоматически, когда древняя целительница кладет крошечный сверток мне на грудь.

От этого зрелища перехватывает те остатки дыхания, что еще сохранились в легких.

Он совершенен. Невероятно, чудесно совершенен. Крошечное личико всё еще сморщено после родового стресса, кожа розовая, за исключением тонких узоров обсидиановой чешуи, идущих вдоль позвоночника, как живая татуировка. Когда его глаза открываются, они золотые — не мутно-голубые, как у человеческих новорожденных, а истинно золотые, с вертикальными зрачками, которые слегка сужаются при свете. Его пальчики заканчиваются ногтями, чуть более заостренными, чем у людей, и когда он снова плачет, маленькие струйки дыма вырываются из его идеального рта-бутона.

— Привет, — шепчу я голосом, сорванным от крика. — Добро пожаловать в мир, малыш.

Времени на дальнейшие приветствия нет. Серия вторых схваток начинается почти сразу же; мое тело уже работает, чтобы родить его близнеца. В этот раз процесс идет быстрее: путь проложен первым рождением, мышцы помнят необходимый паттерн.

— Самка, — объявляет целительница через несколько минут, когда второй крик присоединяется к первому, чуть более высокий, но с тем же нечеловеческим оттенком. — Пара полна.

Когда они кладут мою дочь рядом с братом мне на грудь, симметрия поражает. У неё идентичные узоры обсидиановой чешуи вдоль позвоночника, те же золотые глаза, которые каким-то образом умудряются на миг сфокусироваться на моем лице, прежде чем закрыться в новорожденной усталости. Там, где у брата крошечный пушок волос отливает каштановым, как у меня, у неё волосы кажутся чисто черными, уже показывая текстуру, намекающую на то, что с возрастом там сформируются чешуйчатые гребни.

— Они прекрасны, — выдыхаю я, не в силах отвести взгляд от чуда этих двух существ, которые не являются ни полностью людьми, ни полностью драконами, а чем-то совершенно новым. Мои дети. Наши дети. Бетонное доказательство того, что началось как насилие, но каким-то образом трансформировалось в то, что я никогда добровольно не отдам.

В комнате воцаряется странная тишина, пока близнецы устраиваются на моей коже. Когда я наконец поднимаю взгляд, я обнаруживаю, что все существа в комнате — драконы-целители, слуги-люди, стражники у входов — смотрят на нас с выражениями от изумления до замешательства и чего-то, граничащего с благоговением.

— Что происходит? — спрашиваю я, инстинктивно прижимая близнецов ближе к себе. — Почему все так смотрят?

Древняя целительница подходит медленно, уважение сквозит в её осторожных движениях.

— Детеныши несут беспрецедентную феромонную подпись, — объясняет она приглушенным голосом, в котором слышится тревожное благоговение. — Она влияет на всех присутствующих — и людей, и драконов в равной мере.

Теперь, когда она сказала об этом, я замечаю странную атмосферу в комнате — напряжение растворилось, видовые барьеры временно пали, пока драконы и люди двигаются вместе с необычной гармонией. Запах близнецов, тонкий для моих измученных чувств, но явно мощный для других, каким-то образом перекидывает мост через эволюционную пропасть, обычно разделяющую хищника и добычу.

— Они создают связь, — продолжает целительница, изумление читается в её древних глазах. — За все свои столетия я никогда не была свидетелем такого феномена.

Кайрикс придвигается еще ближе, его массивная голова опускается, чтобы осмотреть наших детей с тщательной точностью. Когда его морда нежно касается каждой крошечной головки по очереди, близнецы шевелятся, но не просыпаются, каким-то образом узнавая отца, несмотря на его нечеловеческую форму. Его золотые глаза, поднявшись, чтобы встретиться с моими, полны эмоций, которые я никогда не считала возможными для драконьих черт — гордость, изумление и что-то опасно близкое к нежности.

— Наш род продолжается, — говорит он, и в этом простом утверждении скрыты смыслы, выходящие далеко за рамки простого размножения. — В форме более совершенной, чем любая прежде.