— В вашем шелтере, в вашей клинике ко мне подошла Роза. Она то ли цыганка, то ли актерствует.

Павел нахмурился, меня это отчего-то воодушевило. Надеюсь, я вывернула душу наизнанку не зря и кто-то окоротит эту ненормальную. Какая бы беда у нее ни произошла, она может пристать со своими пророчествами к человеку, у которого тоже случилось горе, так никто не обязан лечить ее рассудок ценой своего.

— Она сказала, что он вернется. Что я перестала ждать, а он вернется. И вся моя терапия, Павел, полетела к чертовой матери — я снова живу в кошмарах наяву и не хочу возвращаться домой. Мне страшно. Что посоветуете мне как врач?

Терапевт полагала, что мне нужно больше вникать в реальность. Каковы шансы выжить, почему не нашли тело, как часто бывает, что не находят тела, и как признают людей умершими. Она работала, по ее выражению, с моим воображением, которое у меня почему-то осталось детским — когда в двадцать пять все еще боишься высунуть ногу из-под одеяла, чтобы не спровоцировать монстра. Ам — и все.

— А ваша любовь… ваши отношения, Алиса, помогли? — спросил Павел, и я чуть не поперхнулась от неожиданности.

— А при чем тут… — вскинулась я.

— Я не психиатр и не психотерапевт, — перебил меня Павел, — чтобы советовать. Возможно, у вас живо чувство вины — и тогда у меня очень плохие новости. Оно уже никуда не уйдет, вы так и будете жить с ним до конца дней.

Никак не вязался сухой профессиональный тон с его словами. Слишком личное он декларировал так, будто выступал на конференции с медицинским докладом.

— Возможно, у вас страх одиночества. Бурное воображение. Возможно, депрессия, не удивляйтесь, не всегда в депрессии хочется лезть в петлю и жизнь становится не мила. Она может проявляться по-разному, — Павел улыбнулся, снова чересчур профессионально, мне даже захотелось запустить в него чем-нибудь, чтобы сбить эту докторскую спесь. — Часто приходят, к примеру, матери, которые ведут дом, работают, растят детей, уделяют им время, и получают диагноз «депрессия».

Я слушала его и раздосадованно мотала головой.

— Мне не поставили этот диагноз, вы не угадали. Так было бы легче и терапевту, и мне.

— Роза, — он повернул к себе тарелку, воткнул вилку в мясо и принялся отрезать кусок. — У нее пару месяцев назад погибла дочь, разбилась на машине вместе с мужем. Наша клиника оказалась по пути, у нас отличная хирургия, но сделать мы уже ничего не сумели, только констатировали смерть. Алиса, Роза раз за разом приходит к нам и пугает наших посетительниц не потому что у нее поехала крыша. Так говорят, потому что правда совсем паршивая.

Мне пришлось ждать, пока он прожует. Вообще это правильно — не забывать об ужине, еда остывает, пока мы делимся сокровенным. Сперва сытость, после сострадание.

— Роза никакая не цыганка, она обычная попрошайка, каких тьма по всему городу, и дочь у нее промышляла тем же. Конечно, это не имеет никакого отношения к трагедии, просто поймите, Роза не прорицательница, не колдунья, она мстит нам за то, что мы якобы ничего не стали делать. И не всегда получается ее отловить до того, как она найдет очередную жертву.

Я терзала мясо, цепляла на вилку божественный сладкий картофель и принимала истину как она есть. Все раскладывалось по полочкам, точно так же, как на терапии когда-то. Никакой мистики, никаких тайн, никаких надежд.

— Она отыгрывается на беззащитных женщинах, потому что не может навредить нам.

Когда объясняют необъяснимое, все становится неинтересным. Правда, трудно сказать, вернутся ли страхи, когда я запру дверь квартиры изнутри.

— Все равно я хочу кота, — сообщила я тоном капризной девочки, и Павел коротко рассмеялся. Я нахмурилась, положила вилку и нож на тарелку. Что смешного в желании завести кота?

— Прежде всего вам нужна работа, Алиса, — пояснил Павел, и в глазах его заплясали веселые чертики. — Животное — это дорого, поверьте мне. Но раз вы не хотите ждать, а я, так уж вышло, могу сегодня побыть волшебником и совершить чудо. Я предлагаю вам работу у нас.

— В клинике?

Кем? Возить каталки и утешать несчастных? Кто бы меня утешил, я не умею, и потом, это не та зарплата, которая мне нужна.

А еще просто необходимо, чтобы кто-то меня научил говорить «нет» людям, которые искренне хотят мне помочь, и обосновывать свой отказ так, чтобы никто не остался в обиде.

— В клинике. Если вы полагаете, что у нас нет отдела маркетинга, вы заблуждаетесь. У нас есть и маркетолог, и копирайтеры, и даже блогеры, которые выглядят независимыми, но на самом деле заняты исключительно нашим проектом и получают зарплату. К примеру, среди текущих задач — выяснить, какая реклама цепляет людей сильнее. Вы знаете, что «жалобная» реклама заставляет людей сделать в прямом смысле копеечный перевод и таким образом угомонить свою совесть, а позитивный контент побуждает менять жизнь?

Я пожала плечами. Моя жизнь была настолько насыщена мной самой, что я не растрачивалась на сожаления. Но хорошо, что Павел не пеняет мне за черствость души.

— Например, «помогите котику, в приюте нечего кушать» — это какие-то разовые пятьдесят рублей. А «рыжее счастье в дом» — это пристроенная кошка.

— Вы мне хотите отдать кота? — не поняла я.

— Ни в коем случае. Кот — ваш выбор. Я предлагаю работу.

Он не торопясь полез в карман пиждака, вытащил ручку, не с первого раза что-то написал на салфетке и показал мне. Я подслеповато прищурилась — мягкая бумага не самый подходящий материал для того, чтобы на нем писать.

Я моргнула. Закусила губу. Посмотрела на Павла.

— Это оклад. Вас устраивает?

Мне не должно быть никакого дела до того, откуда у шелтера такие суммы. Это вообще не моя забота.

— Да. Но вы не знаете мою квалификацию.

Это процентов на тридцать выше, чем рыночная зарплата начальника отдела. За такую зарплату мне пришлось бы пройти пять собеседований и порваться в лоскуты, и то не факт, что меня бы взяли.

А может, хватит везде и во всем искать подвох?

— Я не сказал, что у вас не будет испытательного срока. На общих основаниях, Алиса. Ну так как?

Ну допустим.

Есть вопрос, который я очень хочу задать, но не задам.

Я считала, что он ко мне клеится. А оказалось?

Мне кто-то прислал букет.

Отвратительные красные розы. Бессчетное количество капельных красных роз. Я кусала губы почти до крови, орала в трубку — слава богу, курьерская компания оставляет чеки, — но мне так никто ничего и не сказал.

«Мы не имеем права сообщать вам персональные данные» — я готова была биться о стену. Таков закон. Даже мне при моей далекой от права профессии это известно, ничего поделать с этим я не могла.

Я поставила букет в банку, одну из тех, которые соседи оставляли на столике на первом этаже. Я всегда считала, что это бонус для любителей консервировать и своеобразная забота об экологии.

Оказалось — это же ваза. Для тех, у кого в доме нет подходящих ваз.

Выбросить розы рука не поднялась. И из проклятого букета мне всю ночь шептали — ах да, все те же призраки.

После разумных слов Павла мне перестали мерещиться голоса и все, что меня пугало. Роза мстит. Розы мстят. Кто мстит мне розами?

Алекс если и покупал букеты, то готовые. Красные мелкие цветы как капли крови напоминали о единственном человеке, который считал, что красные розы пристали девушке.

Самой лучшей из самых лучших.

Саша уверял, что я совершенство. Уверял не только меня, но и всех остальных. Никто никогда не мог говорить что-то против меня. Никто не имел права во мне сомневаться. Я не знала, что думает по этому поводу мой терапевт, это было против правил лечения, но я отказывалась говорить на эту тему. Нет больше ни человека, который так полагал, ни его ко мне отношения.

Саша поддерживал меня во всем, и я отвечала ему тем же. Была ли моя поддержка фатальной? Если бы я не потакала ему, что бы произошло?

Я работала в клинике уже больше недели и за это время успела понять, как прав был Павел, говоря, что им необходим маркетолог. Маркетолог, социолог, таргетолог, пиар-менеджер и черт знает кто еще в одном лице. Михаил, мой непосредственный начальник, только посмеивался, глядя, как я пытаюсь разобраться и хотя бы наладить забуксовавший рабочий процесс, но между беззлобными насмешками помогал.