Может быть, это снова воображение? Как это называется — я фаталистка?

— А сколько вашему Саше лет?

Ни одним скриптом этот вопрос не предусмотрели.

— Какая разница? Ему тридцать два. Разве это имеет значение?

Да. Имеет.

Мне почти на этом же самом месте предрекли сегодняшний день.

Никто не возвращается. Никогда.

Возможно, мне просто этого хочется. Тогда все стало бы точно как раньше — и взбалмошная девчонка, не знающая берегов, вернулась бы тоже.

Возможно, это именно так и работает. Наше прошлое кажется чем-то простым и понятным, и не имеет значения, насколько было нам тогда тяжело. С высоты прожитых лет те проблемы кажутся несущественными.

Грозящая двойка в четверти. Лучшая подруга, которая стала дружить с другой. Ненавистная физкультура. Ранний подъем — в семь утра. Нервы абитуриента. Бесконечная сессия. Парень, который не смотрит на тебя. Нехватка денег на модную юбку. Стрелки, которые никак не удается нарисовать. Собеседования и коллеги, которые не доверяют ничего важного — в общем, не доверяют вообще.

Неуверенность в каждом дне и попытки найти несуществующее. Безразличие людей — а когда они были другими? Диктат родителей. Первый кредит, который неясно чем гасить.

У меня были объятья, которые утешали. Голос, который всегда повторял, что я права. Человек, который вставал между мной и остальными, он был за моей спиной, нашептывал тихо, поглаживал по плечу.

Наверное, иногда, а может, чаще, чем нужно, он был дьяволом-искусителем. Вот так появляются Бонни и Клайд.

— Алина? — нахмурилась, глядя на меня, девушка в строгом сером костюме. — Вы что-то хотели?

Все знали всех, хотя сотрудников было множество, включая сестер, сиделок и докторов. А я с трудом вспоминала даже отдел, в который пришла. Группа сопровождения? Группа реабилитации? Девушка хмурилась все сильнее, из кабинета доносились неразборчивые голоса.

— Алиса, — поправила я.

— Извините, — равнодушно хмыкнула девушка. — Так что у вас?

— Хочу посмотреть на задержанного. Он ведь еще у нас?

Я вообще не знала, где он, но раз избитая девушка внизу ждала, пока его отпустят, решила, что посмотрю в лицо своему ночному кошмару. Конечно, я ничего не увижу. Какой-то другой человек, который меня никогда не видел.

— Зачем на него смотреть? — пробормотала девушка, но посторонилась. Одно из правил: если тебя кто-то просит, лучше помочь. Не всегда причину просьбы можно назвать открыто и в тот момент, когда она необходима.

Я шагнула в полный народу кабинет — светлые жалюзи на окнах, белый свет, светлая мебель, все как обычно. Закрытые шкафы — что за тайны прячутся за их дверями?

Но большинство тайн не стоит знать.

Два молодых крепких парня в полицейской форме, ссутулившийся мужчина в кресле. Он поднял голову, обернулся, безразлично взглянул на меня.

Какой знакомый взгляд. До боли. Словно машина времени перенесла меня на десять лет назад.

Это не ненависть — непонимание, отрицание, мечта, чтобы никого больше не существовало. Ненависть требует сил, усилий, эмоций, действия. Во взгляде мужчины, которому я дала бы намного больше тридцати двух, было желание оказаться на необитаемом острове.

Саша так же смотрел на людей. Они нам мешали. Люди требовали, чтобы мы считались с их интересами, не нарушали их границ. А нам хотелось, чтобы они выслушивали нас, не поучая, и соглашались, и восхищались нами — но это как опция.

Все ли в юности этим грешат? Возможно, не осознавая. У нас это стало точкой соприкосновения. Я это пережила, а Саша — нет.

— Ваша девушка ждет вас внизу, — я облизала пересохшие губы. Слова давались с трудом, резали горло, я ожидала, что вот-вот начну захлебываться кровью. — Что вы с ней сделали?

Полицейские вытаращились на меня. Один сделал страшное лицо, но оно меня не испугало.

— Ничего, — мужчина покачал головой. — У нее была истерика.

— Почему вы не пытались ее остановить? Вы же знаете, как это делается.

Все знают, с малолетства в фильмах и книгах нам показывают работающий рецепт. Хоть что-то из того, что показывают нам, правда.

— Я не вмешиваюсь в ее состояние. Она взрослый человек, — пожал мужчина плечами. Он не понимал, кто я такая, не понимали этого и полицейские. Возможно, сыграло роль то, что я была старше многих сотрудников центра. Разве что медицинский персонал перешагнул за сорок лет, сотрудники шелтера были сплошь молодые. — Вам кажется, что я должен был сделать — что?

— Она могла причинить себе любой вред, — проговорила я. Да, любой. У меня до такого не доходило, может, поэтому я могу позволить себе заглянуть вглубь чужой души и ужаснуться тем потемкам.

Мужчина опять пожал плечами. Я сдерживала рвущийся истерический смех. Пришла, помешала работать, наплела сущей чуши, теперь глупо улыбаюсь и пялюсь — ненормальная просто, скажите, это сотрудница или клиент?

— Всего доброго, — промямлила я и вышла под прицелом доброй дюжины глаз.

Мой Саша был юным, красивым, высоким безбашенным парнем с гитарой — этакий мальчик-плохиш. Но любовь, особенно нездоровая, не выбирает. И низенький лысоватый мужчина с внушительным пивным животиком в свои тридцать два тоже терзает жертву.

Все, что я вынесла из сеансов мучительной терапии: если твоя привязанность причиняет страдания — у тебя есть палач.

Те, кто может поменяться ролями, меняется. И из матери, не спящей ночами, постепенно проступает дракон: не ходи, не делай, ты меня доведешь, ты уже довел, будь рядом, не смей, не поступай, не живи, потому что если будет иначе, страдать стану я, а мне это не нравится.

Я сбежала к себе, закрыла дверь, сидела, уставившись бездумно в компьютер. Я даже пореветь не могу всласть, потому что в мои тридцать два для слез есть только три причины: гормоны, потеря и умиление.

Павел пришел к концу рабочего дня, и я подняла на него слезящиеся глаза: похоже, мой испытательный срок закончен. Все неприятные новости сообщают к концу рабочего дня, будто пытаются из сотрудника выжать максимум напоследок.

— Вам кого-то напомнила эта девушка? — спросил он без предисловий и даже приветствия, что я расценила как скверный знак.

— Меня саму. — Я аккуратно промокнула глаза фалангой пальца. Если не краситься, как все кругом, то можно было бы использовать салфетки. Но в меня слишком въелось это «будь красивой», чтобы я могла вот так с наскока это в себе изменить.

Кому нужна эта красота? Мне самой? Для уверенности? А что еще нужно, чтобы вырасти наконец?

— Такой когда-то были вы? — Павел смотрел на меня как-то слишком внимательно. Может, он врал, что не психиатр, может, он именно тот, кто мне нужен как специалист?

— Наверное, так или иначе мы все когда-то были такими. Иначе я никак не могу объяснить, почему нам так стыдно за себя и свои поступки, хотя большинство ничего дурного не делает. Просто. Глупо.

— Алиса, подумайте и скажите, чего вам не хватает, чтобы вы стали такой, какой были до того, как вас бросил ваш молодой человек?

— Это я его бросила!

Все понятно. Господи, почему я такая дура?

— Второй вопрос. — Павел словно не слышал мой ответ обиженной женщины. Обиженной сразу и на весь мир. — Вы уверены, что вы готовы взять на себя ответственность за живое существо?

Я хлопнула глазами.

— Мне не пятнадцать.

— Животное требует внимания, денег и много сил. Это не просто потискать пузико. Вы не знаете, в какой момент вам придется сорваться посреди ночи и лететь в круглосуточную ветклинику. Сидеть там и ждать, может быть, приговора. А может, от вас потребуется решение. Непростое.

Вчера я сказала себе, что не могу позволить себе усыновить ребенка.

— Вчера… — я кашлянула. Вот зачем меня несет в какие-то дебри, зачем я выкладываю сокровенное на блюдо перед человеком, у которого ко мне исследовательский интерес? — Вчера я подумала, что могла бы усыновить ребенка. Но не имею права.