— Почему?

Павел умел изображать искренний интерес. Не он ли писал скрипты на досуге?

— Потому что, как вы сказали, я еще сама не выросла. Хорошо. Я признаю свое поражение. Я сильно завишу от мнения других людей. Мне сложно принять решение — какое-то глобальное, я имею в виду. Хотя, знаете, я взяла ипотеку.

Меня несло. Опять попутчик, только он же уже мой работодатель. Ну, сам напросился, теперь пусть знает обо мне абсолютно все.

— Терапия меня убедила в том, что нужно попробовать жить самостоятельно. Есть люди, которые лепятся к юбке матери, а я как-то… — Я поморщилась. Ни к чему приплетать сюда еще и мою мать. — Я оглядываюсь всегда. Мне сложно взять и сделать что-то по-своему. А вместе с тем моя работа требует решений, и я справляюсь. Действительно неплохо справляюсь. Значит, мне сложно принять решение за себя.

Мне не пятнадцать, я легко сдаю экзамены в вуз, но не могу решить, какую юбку надеть сегодня.

А вдруг меня не одобрят.

Неважно кто.

А вдруг какой-то авторитет решит, что я ничего не стою.

— Я даже не знаю, чем вам помочь, — сокрушенно, как будто я просила у него совета, сознался Павел. — Терапия, но это вы в курсе и без меня. Кот? Я не рискну сейчас доверить вам живое существо. Пожалуй… но вы на это не согласитесь.

Вот это уже интересно. На что? Но я молчала, а Павел ждал, что у меня не хватит терпения.

— Вы сами подсказали мне решение, Алиса. Работа. Где многое исследовано до вас, где есть наставники и коллеги. Вы замкнулись в себе слишком рано, не получили жизненный опыт — это не страшно. Есть опыт чужой, как говорят, что умный учится на своих ошибках, а мудрый — на чужих. Попробуете сразу стать мудрой?

Я улыбнулась. Это смешно, но ведь попытка не пытка?

— Очень многие наши сотрудники волонтерят в шелтере или клинике. Подумайте и скажите мне прямо сейчас, что выбираете вы?

Я постепенно сходила с ума, но лечение Павла работало.

Я выматывалась, я приходила домой и падала, и мне было уже не до звонков, которые раздавались с незнакомых номеров, не до подарков, которые продолжали приходить. Я как-то открыла документы на квартиру и выяснила, что до меня здесь жила семья с молодой дочерью. Совсем девчонкой, как вариант, ее парень вернулся откуда-то… или развелся. И знать не знает, что вместо бывшей гордячки-одноклассницы в квартире обитает серьезная дама за тридцать.

Иначе я не могла объяснить ни жуткого плюшевого медведя, ни сумасбродные букеты. Не дарят женщинам такое, не дарят, нас больше привлечет новая скороварка ценой в крыло боинга, ортопедический матрас или оплата стоматолога. И даже Саша, будь он… жив, сообразил бы, что за прошедшие годы мои потребности изменились. И вместо надписей на асфальте и песен при луне мне нужно уже — о боже, какая пошлость! — материальное.

Хотя бы новые сапоги. А лучше — платеж по ипотеке.

Медведей и букеты я выставляла на подоконник в подъезде, и там они не задерживались.

Я выбрала шелтер, что предсказуемо. Смотреть в глаза обреченным людям я не могла.

Не один раз я пожалела.

Не один раз я подумала, что шелтер — фикция.

Избитые женщины приходили порой сами, иногда их привозили друзья и родственники. На ком-то почти не было следов побоев, на ком-то не было живого места. Кто-то приезжал один, кто-то с детьми и животными, и тогда прибегали сотрудники нашей передержки и ветврачи, приезжали суровые женщины из органов опеки, и колесо было уже не остановить. Но чаще было другое, и я не могла этого понять.

В попытках сохранить не семью — брак женщины делали одинаковые ошибки. Прощали побои и пьянство. Верили, что это в последний раз. Отдавали все деньги и давали доступ к своим счетам, предсказуемо мужья тратили все средства хорошо если на кредиты, чаще на гулянки. Злые были лишь те, кто уличили мужей в измене.

Выходит, «все кончено» только тогда, когда появляется новая женщина. До тех пор все еще можно склеить, поправить, забыть. Я оформляла документы, помогала устроиться на новом месте и, конечно, выслушивала однообразные исповеди.

И все равно я не понимала. Любовь? Никакой любви нет, это видно невооруженным взглядом. Оглядка на то, что скажут другие люди? Другие люди — друзья и родственники, соседи — кричали «разводись» и ругались на наших подопечных, не стесняясь всех нас, и порой не всегда цензурно, стоило тем дать задний ход. «Хоть плохонький, зато не одна» — возможно, но эту максиму опровергали буквально каждые три женщины из десяти. Деньги и уровень жизни? О них речи не шло, те, кто мог себе позволить другое место, снимали квартиры, а не койку в комнате на шесть мест. Привязанность? Чувство собственности? Чувство страха?

Недостаток опыта, как у меня, и нежелание снова что-то менять в своей жизни? Надежда, что все образуется само?

Я осознала, откуда дежурные улыбки и отработанные скрипты. Одно неверное слово, и жертва превращалась в защитника собственного мучителя. Я дважды так оплошала, и на мое счастье рядом оказались другие, более опытные сотрудники.

Но я училась. Павел был прав — я познавала чужой опыт, я взрослела. Так ребенку в четыре года необходимо проверить самому, жжется ли спичка и если да, то жжется ли так же и свеча. В десять лет ребенок уже способен делать выводы и часто предпочитает самостоятельно не рисковать, зачем, когда другие уже рискнули.

Я поняла, что прав был Алекс — я на многое закрывала глаза. Я видела, но полагала, что мне лучше не замечать все, что он не особенно и скрывал. Я обижалась, что он не говорил мне всей правды, а правда в том, что она мне была не нужна. И так понятно, что в ноябре не выйдешь из дома в легкой куртке, даже если прогноз показывает плюс пятнадцать. Но если и выйдешь, то один раз, второй раз будешь намного умнее.

Я поняла, что моя мать из тех, кому повезло не оказаться на месте этих женщин — измученных, запуганных, желающих спрятаться в шкаф и чтобы все было как раньше. И что она ставит это себе в заслугу, но нет, это была заслуга отца. Будь он иным, и я была бы как те несчастные дети, которых уводили от матерей, сообщая, что они точно так же, как и их мужья, недобросовестно относятся к родительским обязанностям и не обеспечивают безопасность ребенка.

Сначала мне это казалось несправедливым. Казалось странным, что сестер и лучших подруг привозят в шелтер. После я начала понимать, что никто не вправе рисковать ради других людей самим собой и тем более — семьей, детьми.

Из семейных ссор получались постановления о возбуждении уголовного дела. Взгляды женщин становились бесконечно виноватыми. Мы превращались в заклятых врагов. Я, получая очередное клеймо, говорила себе, что я всего лишь учусь на чужом опыте.

— Это все из-за вас, — прошипела мне молодая, лет двадцати пяти, женщина. Охрана не пропускала постоялиц шелтера в здание клиники, но она, вероятно, ходила на процедуры. — Из-за вас у меня теперь нет мужа.

— У вас нет мужа не из-за нас.

Я отступила от скриптов, в конце концов, я не могу всю свою жизнь предварительно написать на листе бумаги.

— У вас нет мужа, потому что вам стоило лучше узнать человека, прежде чем создавать с ним семью. Быть может, прислушаться к другим людям. Доверять им больше, чем себе, потому что у них больше опыта и насмотренности. Потому что они уже видели такое — или очень похожее. А вы вышли замуж, родили двоих детей, прекрасно зная уже, что муж игрок и пьяница. Желая наладить отношения, отдали ему свои карточки. Уходили из дома, чтобы «не злить его», и оставляли детей с пьющим отцом. Вы молоды, но вы приняли на себя ответственность за детей. И вы ее не оправдали. Хорошо, что не случилось ничего катастрофического.

— Но не случилось.

Да, милая, еще месяц назад я сама считала точно так же. Но две недели здесь научили меня тому, что не удалось всей моей жизни.

— Но могло. Представьте, что было бы, если. Простили бы вы себя?

Думаю, да. Если бы муж месяц не пил, носил цветы и ревновал.