Захар откашлялся, привлекая внимание. Мой управляющий за прошедший год сильно изменился. Он полностью вошёл в свою роль управляющего, перестав считать себя всё тем же простым слугой, который годится только подавать одежду и приносить чай. Вместо этого превратился в человека, который всегда держит руку на пульсе города. Его клочковатая борода была аккуратно подстрижена, а в глазах появилась та особая цепкость, что отличает хороших администраторов от бездарных.

— Формируются группировки, Прохор Игнатьевич, — произнёс он, и в его голосе слышалась тревога. — Я поручил своему помощнику Никону, разобраться, кто есть кто. Картина такая: «коренные» — это около двухсот семей. Жители старой Угрюмихи, люди из Овечкино, Анфимовки, Дербышей — те сёла, что присоединились к нам в первые месяцы. Они знают друг друга годами, их деды вместе охотились в этих лесах, их отцы вместе отбивались от Бездушных.

Захар сделал паузу, собираясь с мыслями.

— «Новые» — это рабочие артели, преподаватели академии, чиновники из разных княжеств, купцы со своими приказчиками.

— Средний класс, — подал голос Белозёров.

Захар же продолжил:

— Уже больше двух тысяч человек, и каждую неделю приезжают ещё. Они между собой тоже не особо дружны, но против местных держатся вместе.

Я слушал, и перед глазами вставали картины из прошлой жизни. Там подобные конфликты тоже случались — когда завоёванные народы сталкивались с переселенцами из центральных провинций. Я решал эти проблемы разными способами, не всегда мягкими. Но здесь ситуация была иной — это не враги и не покорённые народы, а мои собственные люди, которых нужно объединить, а не подавить. Нельзя заставить людей уважать друг друга под дулом винтовки.

— Предложения? — спросил я, обводя взглядом присутствующих.

Крылов подался вперёд, и его серые глаза блеснули.

— Юридическое решение, князь. Нужен городской устав, где чётко прописаны права и обязанности всех жителей Угрюма. Без разделения на местных и приезжих. Единые правила для всех: кто работает — получает одинаковую плату за одинаковый труд. Кто нарушает закон — несёт одинаковое наказание. Кто живёт в городе больше года — имеет право голоса на городском сходе. И так далее.

Григорий Мартынович постучал пальцем по столу, подчёркивая свои слова.

— Закон должен быть один для всех. Когда люди видят, что правила справедливы и применяются без исключений, большинство конфликтов исчезает само собой.

Идея была здравой — Крылов всегда мыслил категориями закона и порядка. И всё же я чувствовал, что одними уставами проблему не решить. Закон — это рамки, а людям нужно что-то большее.

— Финансовая сторона, — вступил Германн Белозёров, и в его голосе зазвучала привычная педантичность счетовода. — Я прикинул цифры. Выравнивание зарплат между местными и приезжими специалистами одного уровня обойдётся нам в двести рублей дополнительно каждый месяц. Увеличение компенсаций за снесённые дома, как вы обещали вчера, — разово около тысячи рублей.

Казначей развёл руками.

— Суммы терпимые, Ваша Светлость, но где проходит граница? Сегодня мы уступаем в одном, завтра — в другом. Если каждый раз откупаться от недовольства деньгами, казна опустеет быстрее, чем вы думаете. А главное — люди привыкнут, что достаточно пошуметь, и им заплатят. Это порочный круг.

Артём Стремянников, до этого молчавший, поднял руку.

— Можно комбинировать подходы, — предложил молодой финансист. — Устав Крылова плюс целевые выплаты для наиболее пострадавших семей. Создать комиссию по разрешению споров, куда войдут представители обеих сторон. Ввести систему штрафов за разжигание розни…

Предложения посыпались одно за другим. Крылов настаивал на жёстких мерах — арестовывать зачинщиков и показательно судить. Захар предлагал перемешать рабочие бригады, чтобы местные и приезжие трудились бок о бок. Совместный труд, как и невзгоды, сближают. Германн считал варианты финансирования. Артём набрасывал схемы административного регулирования.

Я слушал, не вмешиваясь. Каждое предложение имело смысл, каждое решало часть проблемы. Но ни одно не затрагивало корень.

Вчера ночью, глядя в глаза Митяю, я понял кое-что важное. Дело не в деньгах и не в земле. Дело в том, что человек, чей прадед строил эту деревню, чей отец защищал её от Бездушных, чувствует себя чужаком в собственном доме. Приезжие — не враги, они просто оказались символом перемен, которые старожилы не выбирали.

Тихон вчера сказал ровно об этом же. На самом деле им нужны не деньги и не земля, а уважение.

— Господа, — произнёс я, и голоса смолкли.

Все взгляды обратились ко мне. Я поднялся из-за стола и подошёл к окну. За стеклом простирался Угрюм — город, который я построил на месте умирающей деревни. Каменные здания, мощёные улицы, дымящие трубы мастерских. Тысячи людей, которые поверили мне и приехали сюда в поисках лучшей жизни.

И семьи, которые были здесь с самого начала. Которые рисковали жизнями, когда Угрюм был всего лишь кучкой изб за хлипким частоколом.

— Мы пытаемся купить лояльность, — сказал я, не оборачиваясь. — Деньгами, землёй, уставами, комиссиями. Всё это хорошо и нужно, но в конечном счёте не сработает.

Я повернулся к собравшимся.

— Потому что проблема не только в том, сколько платят местному плотнику по сравнению с приезжим. Проблема в том, что люди, которые строили этот город своими руками, чувствуют себя забытыми. Ненужными. Помехой на пути прогресса.

Захар опустил глаза. Он-то понимал, о чём я говорю, — сам был из простого народа.

— Нужно дать старожилам то, что нельзя купить, — продолжил я. — Статус. Уважение. Признание того, что они — фундамент, на котором строится город. Не подачки, а честь.

Крылов нахмурился, явно не понимая, к чему я веду. Германн задумчиво потирал подбородок. Артём что-то быстро записывал в блокнот.

— Вот как мы поступим…

Центральная площадь Угрюма никогда прежде не вмещала столько людей — даже на присуждение дворянства пришло меньше. Толпа заполнила пространство от ступеней дома князя до торговых рядов, растеклась по прилегающим улицам, забралась на крыши ближайших домов. Тысячи лиц — обветренных и гладких, молодых и старых, настороженных и любопытных — были обращены ко мне.

Я стоял на специальном каменном возвышении, созданном именно для таких случаев, и оглядывал собравшихся. В первых рядах я различал знакомые лица: Тихон, Прокоп и Марфа с делегацией старожилов, Митяй с распухшим носом и заплывшим глазом, артельщики-рязанцы во главе с Игнатом, чья рука была перевязана свежим бинтом. Преподаватели академии держались особняком, купцы сбились в кучку у торговых рядов, студенты теснились на ступенях недостроенного здания напротив.

Полуденное солнце пробилось сквозь тучи, и площадь залило тёплым весенним светом. Ветер трепал знамёна на шестах — коронованный ворон на фоне крепостной стены — символ рода Платоновых; дальше стоящий на красном поле на задних лапах лев в железной короне, который держит в передней правой лапе длинный серебряный крест — герб Владимира; наконец, на светлом поле золотая башня надшахтного копра, из которой вверх поднимается меч из Сумеречной стали с характерным синеватым свечением. По бокам от башни — две шахтёрские лампы с голубым пламенем. Герб Угрюма — совсем молодой, созданный меньше полугода назад.

У захудалой деревни не было своей геральдики, и её пришлось придумывать с чистого листа. Фон Штайнер, как ни странно, оказался слишком абстрактен для этой задачи — его эскиз со щитом, разделённым косым крестом на чёрные и серебряные поля, с ромбовидным кристаллом в окружении шестерёнки годился для промышленного концерна, но не для города. Окончательный вариант нарисовала Полина — простой, понятный, шахтный эксплуатационный копёр, который видел каждый житель Угрюма, и меч. Иногда практичность важнее геральдической учёности.

— Мы пережили Гон, — начал я, и голос разнёсся над притихшей толпой. — Отбили армию Сабурова. Выстояли против тех, кто хотел стереть Угрюм с лица земли. А вчера двадцать человек едва не убили друг друга в трактире из-за того, кто здесь «свой», а кто «чужак».