Справиться самой? Но как? Она — геомант, не политик. Она умеет чувствовать рудные жилы и укреплять фундаменты, а не плести интриги и находить компромат.

— Мне нужно время, — произнесла Василиса. Голос не дрогнул — и это была маленькая победа. — Подумать.

Герасим медленно кивнул. В его глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение — он ожидал именно такого ответа.

— Разумеется. Я никуда не спешу, княжна. — Он поднялся, застёгивая пиджак. — Я ждал полгода. Подожду ещё.

Он направился к двери, но на полпути остановился, обернулся через плечо.

— Приятного вечера. Передавайте привет вашему отцу.

И вышел, оставив Василису одну в полутёмной библиотеке, наедине с запахом старых книг и тяжестью невозможного выбора.

Сигурд Эрикссон стоял у дальней колонны, держа в руке бокал с вином, к которому едва притронулся. Московский бал утомлял его — слишком много лжи в улыбках, слишком много яда в комплиментах. Дома, в Стокгольме, праздники выглядели иначе. Там воины пили мёд из рогов, пели старые саги о героях и драуграх, а женщины смотрели на мужчин прямо, без этих многозначительных жестов веером, каждый из которых несёт заложенный в себе смысл, и туманных взглядов из-под ресниц.

Ему было двадцать шесть лет, и большую часть сознательной жизни он провёл не во дворцах, а в северных лесах, где Лесной Домен граничил с территориями, заражёнными скверной. Драугры — так называли Бездушных в Скандинавии — каждый год пробовали на прочность границы королевства, и каждый год кронпринц Сигурд вёл дружину им навстречу. Шрам на левой скуле он получил в семнадцать, когда тварь с костяными когтями едва не выцарапала ему глаз. Мозоли на ладонях — от меча и топора, которыми он владел с десяти лет.

Отец называл его «волком в овечьей шкуре», когда отправлял на дипломатические миссии. Сигурд ненавидел эти поездки. Он был воином, а не царедворцем, и все эти поклоны, реверансы и намёки на намёки казались ему пустой тратой времени. Но конунг Эрик стар, и кто-то должен представлять Шведский Лесной Домен на балах и приёмах. Старший брат погиб три года назад, защищая северную заставу от орды драугров. Средний — калека после того, как Хельбьёрн раздробил ему ноги вместе с позвоночником. Остался только Сигурд.

Он сделал глоток вина — слишком сладкого, слишком тёплого. На севере предпочитали напитки покрепче.

Взгляд скользнул по залу и остановился на темноволосой девушке у противоположной колонны. Княжна Голицына — та самая, к которой он подходил раньше. Она покидала зал на некоторое время, а теперь, вернувшись, стояла в компании подруги. Даже на расстоянии Сигурд видел напряжение в её плечах, натянутость улыбки. Красива, да. Зелёные глаза, точёные черты лица, осанка прирождённой аристократки. Но в этой красоте было что-то надломленное, как в северной берёзе, согнувшейся под тяжестью снега.

Что-то было не так. Сигурд чувствовал это тем же инстинктом, который предупреждал его о засадах в лесу и ловушках на болотах. Девушка выглядела не просто уставшей от назойливых женихов — она выглядела несчастной. По-настоящему несчастной, как человек, несущий на плечах груз, который слишком тяжёл для одного.

Оркестр заиграл очередной вальс. Кто-то из претендентов подошёл к княжне, она отказала с вежливой улыбкой. Потом ещё один. Ещё. Сигурд наблюдал, как она методично отвергает всех, и думал о том, что в его краях женщины не прятались за масками светских приличий. Если им не нравился ухажёр, они говорили прямо. А иногда — били кулаком в челюсть.

— Вижу, вы интересуетесь княжной Голицыной.

Голос раздался справа, неожиданно близко. Сигурд повернулся — рядом с ним стоял мужчина средних лет с холёным лицом и глазами, которые заставили кронпринца внутренне подобраться. Мёртвые глаза. Как у рыбы на прилавке рынка. Такие глаза бывают у людей, которые давно перестали различать добро и зло.

Незнакомец сел в соседнее кресло, словно они были старыми приятелями.

— Она… привлекательная девушка, — осторожно ответил Сигурд, намеренно коверкая русские слова сильнее, чем требовалось. Пусть собеседник думает, что перед ним простоватый северянин.

— Привлекательная, да. — Мужчина кивнул, наливая себе вина из графина на соседнем столике. — И несчастная. Очень несчастная.

Пауза. Сигурд молчал, ожидая продолжения.

— Князь Платонов, — произнёс незнакомец негромко. — Вы о нём слышали?

— Слышал. — Сигурд пожал плечами. — Сильный маг. Уничтожил нескольких Конунгов Драугров. Вы зовёте их Кощеями.

— Сильный, да. — Мужчина сделал глоток вина, и его мёртвые глаза на мгновение блеснули какой-то эмоцией, — но благородство не входит в число его добродетелей. Как он ведёт себя с женщинами… Это ужасно. Ужасно, что в светском обществе подобное спускают с рук.

Сигурд нахмурился.

— О чём вы?

— У него целый гарем, знаете ли… — Незнакомец смотрел на него оценивающе, словно прикидывая, сколько можно сказать. — Он приехал с тремя женщинами. Княжна Голицына, графиня Белозёрова и княжна Засекина. Все три живут в его доме в Угрюме. Все путешествуют с ним. Пользуются его покровительством.

— И что? — Сигурд приподнял бровь. — У меня на родине воины часто берут под защиту тех, кто слабее.

— В Пограничье… — мужчина понизил голос, — другие обычаи. Там сила важнее чести. Там сильный берёт, что хочет.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— Вы видели, как он ведёт себя с ними? Видели тот инцидент с князем Шереметьевым? Платонов — собственник. Не допустит, чтобы кто-либо покусился на то, что принадлежит ему. Увы, мне довелось пересекаться с ним. Он не считает этих красавиц за людей. Все трое несчастных девушек зависят от него. Слухи ходят… весьма неприятные.

Сигурд ощутил, как в груди шевельнулось что-то тёмное. Но он был воином, а не глупцом. Интриганы не приходят к незнакомцам просто так, чтобы поделиться сплетнями.

— Слухи — это слухи, — произнёс он ровно. — Досужие языки любят распускать глупые сплетни.

— Вы хотите фактов? — мужчина чуть улыбнулся, и эта улыбка не затронула его мёртвых глаз. — Извольте. Сударыня Голицына: влиятельная княжна, дочь правителя Московского Бастиона, поселилась в Угрюме и никуда не уезжает, хотя могла бы вернуться в столицу. Очевидно, имеет место влюблённость, заставляющая княжну вести себя неадекватно.

Он загнул палец.

— Сударыня Белозёрова: её мать публично обвиняла Платонова в том, что он охмурил её дочь и втоптал в грязь родовую честь. Вскоре после этого Полина сбежала из родного дома и присоединилась к Платонову в Угрюме — несмотря на то, что на тот момент он являлся опальным воеводой, сосланным в Пограничье. Несчастная опозоренная дворянка стала наложницей своего соблазнителя.

Ещё палец.

— Сударыня Засекина: Платонов не женат на ней, но сотни аристократов видели их публичный поцелуй на новогоднем балу. Демонстрация власти, если хотите знать моё мнение.

Сигурд молчал. Факты? Или умело подобранная полуправда?

— Вы не представились, — сказал он наконец.

— О, простите, где мои манеры?.. — Мужчина поднялся, слегка склонив голову. — Ростислав. Был рад нашему знакомству.

И ушёл, растворившись в толпе гостей так же незаметно, как появился.

Сигурд остался один. Он смотрел на княжну Голицыну, которая что-то говорила своей подруге, и думал. Этот Ростислав — интриган, это очевидно. У него были свои причины очернять Платонова перед иностранным гостем. Возможно, личная вражда. Возможно, политика. Возможно, что-то ещё.

Но что если он прав?

Василиса действительно выглядела несчастной. Измотанной. Не так, как выглядят девушки, уставшие от назойливых женихов, — а так, как выглядят люди, загнанные в угол. И этот Платонов, о котором столько рассказывают… Сильный маг, да, но разве сила гарантирует благородство? На севере говорили: «Волк не спрашивает овцу, хочет ли она быть съеденной».

Сигурд допил вино одним глотком. Горечь осталась на языке — и не только от напитка.