— Вы убили мою сестру, — сказал собеседник наконец. Прямо. Без обиняков.

Сердце Василисы пропустило удар. Она открыла рот, чтобы возразить, чтобы сказать что-то — что угодно, — но Строганов поднял руку.

— Не стоит отпираться. Мы знаем, что случилось в малой приёмной в восточном крыле.

Геомантка почувствовала, как по позвоночнику пробежал холодок. Официальная версия гласила, что Елену убил ливонский посол при попытке скрыть следы заговора. Отец лично контролировал распространение этой истории. Кто мог выдать правду? Каким образом Строгановы получили доступ к фон дер Брюггену в застенках? Или её сдал кто-то из людей отца — один из немногих, допущенных к столь тайной информации?

— Елена была… сложным человеком, — продолжил Герасим, и в его голосе впервые прорезалось что-то живое — боль, едва сдерживаемая ярость. — Но она была моей сестрой. Младшей, чёрт побери, сестрой!

Он замолчал. Пальцы его правой руки сжались в кулак, побелели костяшки. Василиса видела, как он борется с собой, как загоняет эмоции обратно под маску ледяного спокойствия.

— Если бы не понимание того, что ваша смерть начнёт полномасштабную войну между нашими родами, — произнёс он тихо, почти мягко, что было страшнее любого крика, — я бы уже отомстил. Собственными руками отрезал бы вашу глупую голову.

Холодный взгляд. Ни намёка на блеф.

Василиса сглотнула. Мысли метались в голове, как испуганные птицы. Строгановы — один из сильнейших родов Содружества. Когда-то давно, ещё до эпохи Бастионов, их предки разбогатели на соляных копях. Эти белые кристаллики были источником власти во все времена. В древности за горсть соли платили серебром на вес. Без соли крестьяне не могли заготовить мясо и рыбу на зиму, армии не могли уходить в дальние походы, а торговые караваны — пересекать необжитые земли. Тот, кто контролировал соль, контролировал саму жизнь.

С тех пор многое изменилось: появились консервы, холодильные камеры, магические артефакты, увеличивающие срок хранения продуктов. Однако Строгановы не остались в прошлом вместе со своими солеварнями. Они вложили накопленные за века капиталы в аграрную промышленность, в речное судоходство, в артефакторику и банковское дело. Их торговые дома раскинулись от Урала до Балтики, их кредитные линии питали половину промышленников Содружества, а должники — от мелких купцов до целых боярских родов — исправно голосовали так, как нужно было Строгановым. Под их гербом служили сотни бойцов — не наёмники, а родовые дружинники, преданные до последней капли крови. И всё это могло обернуться против Московского Бастиона. Против отца. Против неё.

— Но я не варвар, чтобы губить два рода ради мести, — Герасим откинулся в кресле, и его голос снова стал ровным, деловым. — Я знаю цену опрометчивым поступкам и понимаю, чем это кончится. Наша война ослабит две семьи, принеся пользу только нашим врагам.

Василиса моргнула. Она ожидала угроз, ожидала ультиматумов, ожидала чего угодно — но не этого.

— Месть бывает разной, — продолжил граф, и в уголках его губ мелькнуло нечто, отдалённо напоминавшее улыбку. — Можно убить. Можно опозорить публичным скандалом. А можно… возвыситься. За счёт обидчика.

Он выдержал паузу, давая словам осесть.

— У меня есть сын. Игорь. Двадцать пять лет. Магистр с сильным даром огня. Хорош собой, образован, перспективен. — Строганов чуть наклонился вперёд. — Роды Строгановых и Голицыных породнятся — как изначально планировала моя сестра. Брак между вами и Игорем укрепит позиции обеих семей. Строгановы получат связь с Московским Бастионом. Голицыны — союз с одним из сильнейших родов Содружества. Это справедливо. Разве нет?

Тишина повисла в воздухе, густая и тяжёлая.

Василиса смотрела на Герасима Строганова, и понимание медленно проступало сквозь первоначальный шок. Он не озвучивал главного, но она была достаточно проницательна, чтобы увидеть полную картину. Он получит свою месть — не кровавую, но элегантную. Убийца его сестры станет Строгановой. Будет рожать наследников его роду. Будет служить его семье до конца своих дней. Каждый раз, когда она посмотрит в зеркало, каждый раз, когда произнесёт новую фамилию, каждый раз, когда её дети назовут её «мамой» — она будет помнить, почему оказалась в этой клетке.

— А если я откажу? — спросила она, и собственный голос показался ей чужим.

— Если откажете… — Герасим пожал плечами, словно речь шла о чём-то незначительном. — Что ж, тогда правда станет достоянием публики. Безумная княжна, убившая собственную мачеху. Вы сами можете представить масштаб этого скандала и давление, которое обрушится на ваш род.

Он помолчал, позволяя картине развернуться в её воображении. И картина внушала ужас. На основании официальной версии арестовали ливонских дипломатов, конфисковали имущество, разорвали торговые договоры. Если правда выплывет наружу, отец окажется лжецом, использовавшим смерть жены для политических игр. Ливония потребует компенсаций и извинений, союзники Москвы начнут сомневаться в каждом его слове. А сама Василиса превратится из княжны в убийцу, совершившую расправу вместо того, чтобы дождаться правосудия. Шёпот на балах. Статьи в газетах. Отвернувшиеся союзники. Расторгнутые контракты. В аристократическом мире репутация значила больше золота — и Строганов это прекрасно понимал.

— Подумайте о репутации вашего отца, — добавил он мягко, будто прочитав её мысли. — О том, сколько он сделал для Московского Бастиона. Сколько лет строил своё влияние.

Пауза.

— Подумайте о маленьком Мироне.

Василиса вздрогнула, как от удара. Мирон. Её шестилетний брат, который каждое утро прибегал в её комнату, чтобы показать новый рисунок или рассказать, что ему приснилось. Который боялся грозы и прятался под её одеяло, прижимаясь тёплым лбом к её плечу. Который однажды спросил, почему у него глаза мамины, а у Василисы — папины, и значит ли это, что они всё равно настоящие брат и сестра. Мальчик, в котором не было ни капли материнского яда — только бесконечное доверие к миру и людям вокруг. Если правда выйдет наружу, он узнает всё. Что мама не «уехала лечиться». Что сестра, которую он обожал, убила её. И эти голубые глаза, глаза Елены, посмотрят на Василису с ужасом и отвращением.

Она могла бы возразить. Могла бы сказать, что Елена первой убила её мать ядом, пока все вокруг думали, что княгиня умирает от болезни сердца. Однако в текущей ситуации это ничего не меняло. Правда об отравлении всплыла со слов ливонского посла, который пересказывал слова доктора Арвида — личного врача матери Василисы. А тот врач давно уехал на родину, в Ливонию. Если бы он был здесь, его можно было бы представить как свидетеля. Но без него у Голицыных не было ничего — только их слово против слова покойницы. А покойники, как известно, не могут защитить себя. Зато их родственники — могут. И судя по тому, как уверенно Герасим говорил о возможности разрушить жизни Голицыных, у него были козыри посерьёзнее голословных обвинений. Улики. Свидетель. Что-то, что он держал в рукаве, как опытный игрок держит козырного туза.

— Успешное правление вашего отца… — Герасим развёл руками, — или разорванная скандалом семья. Выбор за вами.

Василиса сидела неподвижно, чувствуя, как стены библиотеки смыкаются вокруг неё. Дилемма разворачивалась перед внутренним взором во всей своей безысходности.

Сказать отцу? Но тогда он узнает о нависшей угрозе, о том, как далеко зашёл Герасим в своих расчётах. Отец вспыльчив, когда дело касается семьи. Он может наделать глупостей, которые навредят и ему, и всему княжеству. Открытый конфликт со Строгановыми — последнее, что нужно Московскому Бастиону сейчас, когда только-только улеглась история с ливонским послом.

Сказать Прохору? Он бы помог — она не сомневалась в этом ни секунды. Но это втянет его в конфликт между двумя могущественными родами. У него и так хватает врагов: Шереметьев, Терехов, остатки Гильдии Целителей, недобитые сторонники Сабурова. Ещё одна война — на этот раз с одним из ключевых родов Содружества — может оказаться той соломинкой, которая сломает хребет верблюду.