— Невероятное, — доктор поправил очки на носу. — Я прогнозирую восстановление двигательных функций на восемьдесят пять процентов, возможно, и выше. Правда, одной магией проблемы не решить. Очень многое теперь зависит от упорства Ивана. Ему предстоит пройти курс физиотерапии и лечебной физкультуры. Но уже то, что он чувствует боль и прикосновения, внушает в нас сильнейший оптимизм.

— Отлично, — обрадовался я. — Если результат удобоваримый, то предлагаю вам, доктор Лемонс, и вам, Фёдор Михайлович, ассистировать мне и восстановить кондиции Василия Николаевича Лапина. Если я прав, то у нас с вами получится вернуть подвижность и ему. Рискнём?

— Ну, а как же технологические карты операции? — всё же с сомнением произнёс доктор Лемонс. Мы же готовили вариант…

— Я согласен, — перебил Лемонса Лапин. — Я ещё когда давал кровную клятву, вверил свою дальнейшую жизнь в руки Юрия Викторовича. Если уж вы Ване помогли, а он, по сути, не специалист уровня Степана Юматова, а безродный сирота-калека, то и я вам доверюсь.

— Спасибо за доверие, Василий Николаевич, — я решил поправить артефактора, — но кое в чём вы ошиблись. Ваня — не безродный сирота-калека. Дав клятву служения, он стал Угаровым. А мы своих не бросаем.

Кажется, Лапин смутился от моих слов, но спорить не стал, лишь кивнул, опустив взгляд в пол.

Операция Василия Николаевича отчасти прошла даже легче, чем у Калинина, ведь его состояние контролировало сразу два лекаря, а повреждения устранялись поэтапно. Внутри него осколков практически не осталось, оставшиеся не были для него опасны, чего не скажешь о россыпи капель пустоты. Моя задача была двоякой. Я не просто выпивал капли пустоты, но и подсвечивал места их бывшего обитания радужной плёнкой магии иллюзий. Лемонс же с Мясниковым латали нашего артефактора, так сказать, в четыре руки. Но в данном случае вместо рук у Фёдора Михайловича был один сплошной целительский саван, как он это называл.

Но если я думал, что вмешательство в организм Лапина пройдёт быстрее, чем у Калинина, то слегка ошибся. Видимо, вовремя взрыва тот максимально старался закрыть собой сироту и словил большинство осколков пустоты в себя. Я вообще удивляюсь, как при таком количестве агрессивной и вечно голодной магии в организме он вовсе не стал магическим инвалидом, а всё ещё продолжал иметь способности пятого ранга. Сращивать и восстанавливать ему пришлось едва ли не всю структуру энергоканалов, а уж сколько было перебито нервных окончаний, стволовых клеток — одним богам известно. Хотя сегодня их подменяли Мясников вместе с доктором Лемонсом. Мне кажется, что латали они нашего Лапина едва ли не дольше раза в два, чем мы с Эльзой Калинина.

Выглядели лекари после операции, будто с них семь потов сошло, мокрые, как мыши из-под дождя, но довольные донельзя. У Лемонса и вовсе руки подрагивали.

— Да уж, — сказал он, упираясь руками в кушетку, чтобы не упасть от слабости. — Никогда не думал, что это будет так сложно. Как будто что-то сопротивлялось, когда мы восстанавливали всю структуру, заметили?

— Как не заметить, видел я уже однажды подобное, — и Мясников посмотрел на меня прямым взглядом.

Да уж, тем, кто сталкивался с пустотой, не нужно объяснять последствий и работы с ней.

— Фёдор Михайлович, — переключился я на моего спасителя, — ты на очереди. Эльза и доктор Лемонс восстановят силы, и возьмёмся за тебя.

Но Мясников лишь покачал головой, глядя на меня с отеческой заботой, на которую в принципе имел право с учётом того, что он спас мне жизнь.

— Юрий Викторович, у меня ситуация несколько иная. Если у них хотя бы ошмётки тканей, нервов, сосудов были, перебитые этой дрянью, мешавшей всё срастить, то у меня отсутствует часть спинного мозга в грудном отделе. Мне ещё исключительно повезло, что мозг воспринимает от тела сигналы для дыхания, иначе бы и вариантов у меня бы не было. Понятно, что этой дряни во мне тоже предостаточно, и, возможно, вы мне даже сможете восстановить подвижность рук, но… полной подвижности добиться не сможете, как с тем же Лапиным или Калининым. Поэтому я и согласился быть тем самым подопытным кроликом для использования технологии восстановления нейропроводимости через астролит на мне.

Я кивнул, а про себя подумал:

«Что ж, Фёдор Михайлович, когда-то вы пожертвовали своей жизнью, чтобы спасти меня. Я же ради вас нарушу некоторые незыблемые запреты, но верну вам вашу».

Вся эта история с пустотными гранатами, генералом Светловым, вдруг получившим назначение в результате испытаний нового образца ствольной артиллерии, нападками Светловых на наш род, использованием гранат на Курилах и на Сахалине постепенно вырисовывалась у меня в единую концепцию. Но я будто бы чувствовал, что здесь есть не просто некая связь, некая разгадка всего происходящего, однако же пока не мог объяснить, какая.

В связи с этим я решил навести справки и побеседовать со всеми, кто мог хоть что-то знать о пустотных гранатах и их использовании. Алексею высказывать собственных подозрений не стал, всего лишь попросил его собрать досье на генерала Светлова, получившего своё назначение в результате как раз-таки испытания нового оружия несколько лет назад, когда пострадали Калинин и Лапин. Но сам факт наличия у них в ранах пустоты после взрыва наталкивал меня на определённые мысли, причём, судя по понимающим взглядам Мясникова, пустоту при лечении распознал и он.

Я же решил начать с истоков, и прежде всего обратился к Фёдору Михайловичу. Того я отыскал в палате у Лапина и Калинина. Троица травила байки во всю, ведь Мясников комментировал соревнования между бывшими калеками. Те заново обучались держать ложку и есть самостоятельно. Что удивительно, так это то, что на каждую шутку или подколку бывшие больные реагировали радостным ржанием, не хуже лошадиного. Стены палаты едва ли не сотрясались от их смеха. Но едкий лекарский юмор давал свои плоды, и одна ложка из пяти всё же добиралась до рта пациентов. Медицинскому персоналу запретили помогать Лапину и Калинину, дабы у тех был стимул к ускоренному восстановлению.

Забрав Мясникова из палаты его бывших собратьев по несчастью, я покатил его кресло в свой пустующий кабинет для разговора.

Лекарь удивлённым взглядом оценил абсолютно пустую комнату, используемую мной исключительно для телепортации.

— А я смотрю, вы, Юрий Викторович, приверженец минимализма, — не сдержался от комментария Фёдор Михайлович.

— Некогда заниматься обживанием в кабинете, — пожал я плечами. — Не поверите, даже в особняке себе никак руки не доходят отдельный кабинет завести. Бабушкиным периодически пользуюсь или библиотекой.

— Что-то мне подсказывает, что вам он особо и не нужен. Разве что для подтверждения статуса. А так вы все проблемы и вопросы решаете если не на ходу, то на бегу или даже на лету.

— Что есть, то есть. Издержки аристократического статуса, — согласился я с лекарем. — А как ваше настроение?

Я отошёл к подоконнику и присел на него, ведь в абсолютно пустом кабинете не было даже стульев.

— Весьма оптимистичное, князь. Поводов для подобного настроения у меня сразу несколько: во-первых, восстановление кондиций моих товарищей по несчастью, а во-вторых, приближение испытаний изделия из астролита для частичного восстановления моей подвижности.

— Удивительное дело, Фёдор Михайлович, вы никуда не торопитесь. Другие на вашем месте уже бы ради подобной перспективы дневали и ночевали у моего кабинета.

— Делать мне больше нечего, — рассмеялся лекарь, — у меня вон два пациента под присмотром, соревнования им устроил, дел невпроворот с протезом, а вы говорите… Знаете, ваше сиятельство, когда восемнадцать лет живёшь в состоянии полуовоща, не скажу, что с этим свыкаешься, однако же приобретаешь некоторое смирение. Вот и сейчас я прекрасно осознаю, что наша команда на пороге большого открытия, перспективы которого весьма обширные. Другой вопрос, что торопить прогресс я не буду. Всё идёт так, как должно идти, и случается именно тогда и в той мере, в которой должно.