Чуть выше колена. На своей тачке бы проехали. Но эта — маленький женский мерс. И вряд ли...

Перейдя реку, сижу на большом камне, сушу ноги. Чтобы надеть обратно брюки и обувь. Мама держит свои туфли в руках, не спеша надевать. Рвёт траву, растирает между пальцами.

— Мм... полынь! Хорошо-то как...

— Не вижу ничего хорошего. А магазин где? Пить хочу.

— Вот здесь можно пить, — наклоняется к каменистому ручью, стекающему в реку.

Загребает в ладони. Пьёт.

— Точно? — подхожу к ней, повторяя. — Может, она радиоактивная.

— Ты когда свои коктейли пьёшь так наверное не волнуешься? — недовольно.

— Да не пил я!

Вода вкусная! И я зависаю у ручья, пытаясь утолить свой сушняк. Умываюсь. Головная боль чуть отпускает.

— Вот Рома вырастет, уйду в монастырь... - смотрит мама через реку на белые купола.

— Чо?.. — морщусь я. — А отец?

Не отвечает.

Внутри всё жжёт от таких её выпадов. Словно под ногами рушится фундамент.

Раскрываю сумку, в поисках чистых носков.

— Это что? — вытягиваю прозрачную упаковку женских трусиков.

— Положи обратно. Это не твоя сумка.

— А где моя?

— А твоей нет. Мы торопились. Не до сборов было. Сумки Аглаи в машину перекинули и поехали.

— Класс. Я что без вещей?

Риторический вопрос.

— Так что, носки не выкидывай, потом постираешь, — прохладно бросает мама.

— Ещё я носки не стирал.

— Тогда босиком придётся ходить.

— В смысле?

— Вот тебе ещё одни, — достаёт новые из сумки Соломона.

— Это что за носки такие? — кручу в руках, натягиваю. — Даже лейбла нет.

— Обычный хлопок. Это для дедушки Аглаи подарки.

— Ясно... А можно мне всю упаковку?

— Нет.

Мы идём по пыльной дороге между полями.

— Это пшеница... - ведёт рукой по колосьям мама.

Да мне до звезды что это! — страдальчески всматриваюсь вперёд.

Проходим мимо чёрных заброшенных домов, полуразваленых, поросших высокой травой. На автомате шарюсь по карманам в поисках пачки.

— А магазин скоро?

— Магазин по воскресеньям.

— Это как?

— Приезжает машина с товарами. А здесь нет магазинов...

Оглядываюсь.

— Мы что — на машине времени ехали?

— Можно и так сказать. Вон, видишь, домики? Дымок идёт. Аглая с дедом живёт. У них побудешь несколько дней, пока все не уляжется.

Петухи орут...

— М-да.

Приближаемся...

— Есть кто живой? — кричит мама, стоя у низкого частокола. — Аглая!

— Буди девок! Барыня приехала! — пытаюсь рассмешить маму.

Но получаю от нее еще один строгий взгляд.

— Аглая! — еще раз зовет мама.

— Такая рань, спят, наверное все, — переставляю какую-то банку с одного кола на другой.

Рядом стог сена и яблоня. Здесь бы фотосессии делать, а не вот это всё.

Дверь хлопает.

— Светлана Александровна?! — звонкий голос.

И следом выплывает его носительница. В светлом сарафане в цветочек по колено, босиком. Ноги длинные, загорелый, стройные.

А сама — словно облаком укутана копной темно-русых густых волос. Слегка вьющихся, с высвеченными прядями в цвет той пшеницы, мимо которой мы шли. И такие они роскошные, что я даже не сразу лицо её вижу.

Улыбается радостно. Черты лица — просто пушка! Хоть на обложку. Сейчас снова в тренде каноническая красота.

Как с картинок моей детской коллекционной книги сказок, с иллюстрациями от известного художника.

Аглая... Вот это да! Не узнать.

— Бегу! — спускается с крыльца.

Мама слегка толкает меня в бедро.

— Рот закрой.

— Это я от неожиданности.

Я ж думал тут Аглая... а тут Аглая!

— Ты — "брат", ясно. Своими руками задушу, если тронешь или обидишь.

Эх...

— Ок, — вздыхаю.

Потому что, может, и не задушит, но ссорится мама с людьми навсегда. И я пару раз по грани уже прошёл. Особенно когда встал на сторону отца в их конфликте с его древней изменой. Нет, не оправдал. Всего лишь поддержал его в том, что не надо рушить нашу семью из-за этого. Так мама до сих пор со мной холодна... Поэтому — "ок". Брат, так брат.

А вечер мог бы быть таким томным...

— Это сын мой, Ян, — представляет меня мама. — Помнишь его?

Аглая чуть смутившись, смотрит мне в глаза. У неё — светлые, яркие, голубые. Взгляд... Такой в фильмах актрисы сыграть пытаются, когда наивную героиню хотят отыграть. Но все — халтура. Вот этот взгляд и бесил. Открытый, бесстрашный, видящий в тебе совсем не то, что ты хотел бы показать. Разрушительница мифов, твою мать...

Изменилась очень. И в то же время — нет.

— Здравствуй, — сдержанная улыбка.

— Привет... - моргаю ей.

И это "привет" такое... надменное, незначимое. Словно я им от её взгляда пытаюсь блок выставить. Потому что... ну перебор такие взгляды. Они по уровню вскрытия как детектор. Чувствуешь себя не мужчиной, а мальчишкой... и снова бесит. Только уже не она. А сам себя бесишь, что теряешься. Что внутренности все равно до фасада не дотягивают, как не выебывайся. И она это видит.

— А это Соломон наш охранник.

— Здравствуйте, Соломон.

Перехватывает копну волос, ловко и быстро слетает её в косу.

А Соломона уже я толкаю в бедро. Нехрен пялиться... Она тебя в два раза младше.

— Напоишь нас чаем? — приветливо улыбается мама Аглае.

— Ой! Да я вас накормлю сейчас, — отмирает она. — Дед на пасеку ушёл. Вереск зацвел. Унёс туда ульи. А я вот — по хозяйству. Пойдёмте.

В доме пахнет специфически. Деревом, полынью, прохладой. Ещё — хлебом.

И да — ехали мы явно на машине времени. У стены белая огромная печь. Коврики какие-то вязаные, шторы льняные — аля рустикальный стиль. Такой прямо деревенский антураж из старых сказок.

Чисто...

Чувствую себя, словно в какой-то качественной ролевухе участвую. И сейчас зайдут актёры, аля семь богатырей.

Аглая в одно движение накидывает на стол белую скатерть.

— Садитесь. Я как раз хлеб испекла.

Накрывает на стол.

У белого таза поливает мне на руки из кувшина. Пялюсь на её профиль, губы, чувствуя, как долбит в горле пульс.

— Когда света нет, насос не работает, — тихо оправдывается она.

Спрятали от мужиков её здесь, что ли? Так чего не в монастырь сразу?

Присаживаюсь за стол, стул поскрипывает. Стулья — раритет. Венские. Лет им... сто, наверное.

— Мам, — шепчу, следя взглядом за Аглаей. — А почему ты её в город не забрала? Ну треш, ведь. Прошлый век.

— Зову каждый раз. Сказала, деда не бросит. Помрёт, тогда уж...

— А деду сколько лет? — шепчу опять.

Мама бросает на меня осуждающий взгляд.

— А Аглае?..

Совершеннолетняя хоть?

— Не важно сколько ей. Она ещё ребёнок наивный, понял? — сердито шепчет в ответ.

— Да понял я... - вздыхаю с досадой. — Просто так спросил.

Вспоминаю, что ровесница Лауры. Значит, есть восемнадцать.

Накрыв, садится к нам за стол.

Сырники с медом. Тонко нарезанный говяжий язык. Лук маринованный. Горячий хлеб. Горчица. Чай из трав...

Вкусно, аж желудок сводит. Но в рот не лезет... словно я жевать и глотать разучился.

— Невкусно? — нервно улыбается мне. — Может, тогда, сыр принести? Сыр у меня вкусный получается.

— Не надо. Очень вкусно, — давлюсь острой горчицей, пытаясь проморгаться от подкативших слез.

Чай крепкий и горячий.

— Молоком разбавить? — волнуется она.

— Мм... давай, — соглашаюсь я.

Больше, от желания посмотреть как она двигается.

— Ты из Яна барина не делай, пусть помогает тебе. Не стесняйся просить, — наставляет её мама. — Он считай тебе брат.

— Разберёмся, мам, — недовольно морщу нос.

Аглая наливает мне аккуратно молоко из огромной бутылки.

— Ян... - кивает мне мама.

Ах да, тяжёлая, наверное.

Встаю, помочь. Придерживая там, где она её держит. Наши пальцы касаются.