Ши Тин со всем вниманием слушает, пытаясь найти ответы на какие-то свои вопросы.

— Ты так хорошо осведомлён, — нейтрально замечает Хуан.

— Функция этой структуры — держать руку на пульсе. Если вдруг какая-то провинция захочет уйти к соседям, чиновник на ответственном посту запланирует в Америку сбежать, не отслужив контракт и прихватив секреты. Я примерно понимаю их основную функцию, чего они могут хотеть, если это дело абсолютно благонадежное?

— Я сама не понимаю их интереса. Он задавал вопросы, которые по идее их вообще не должны касаться, а я просто не могла не отвечать.

— Теоретически имело место психологическое давление, — констатирую. — Процессуальных рычагов воздействия у них по закону нет.

— Прямых процессуальных — действительно никаких, — мрачно роняет Хуан, явно не желая уходить в подробности. — Но они могут не то что одному человеку жизнь испортить, а целой семье, подразделению или даже государственному институту. Потому что есть страны, в которых желание правителя автоматически становится законом, а есть те, где желание правителя ограничивается существующими законами. Эта конкретная структура в Китае и есть тот орган, который желания, ограничивающиеся законами, делает абсолютно законными.

— Ты же лишь старший лейтенант, откуда об этом знаешь? — спрашиваю в лоб.

— Я же у тебя не интересуюсь, откуда ты столько знаешь, хотя ты даже не старший сержант, — парирует она. — Потому что я — старший лейтенант столичного управления центрального района Пекина, а не старший лейтенант из твоей деревни Суншугоу.

— Я долго думала над произошедшим, но всё равно не понимаю, в чём может заключаться их интерес к нашему делу, — возвращается к основной теме Ши Тин. — Он меня напугал уже самим фактом подобного разговора, потому что эти люди обычно остаются совершенно невидимыми для девяноста девяти процентов населения. Комиссия как комиссия, мало ли их существует. В комитете множество постоянных и временных комиссий. А конкретно эта комиссия непрерывно работает ещё со времен Мао Цзэдуна.

— По официальным документам временная, а на практике постояннее и влиятельнее всех остальных, — добавляет Хуан.

— Могу ли я передать твои слова тому человеку, который меня об этом спрашивал? — обращаюсь к Ши Тин.

— Передавай что хочешь, — устало отвечает она. — Он меня о неразглашении не предупреждал. Существуют свои неписаные правила игры в наших кругах — психологическое воздействие оказалось для меня совершенно непонятным и неожиданным. Идет какая-то игра, правил которой я просто не знаю и не понимаю.

— Стереотипно, конечно, думать, что корни того сорняка, на который вышла служба безопасности, оказались значительно шире, глубже, а влияние выше, чем предполагалось, — усаживаюсь в одних трусах на лавку.

— Кто-то из тех, кто может пострадать под фанфары, имеет особые отношения с кем-то из этой влиятельной комиссии? — задумчиво продолжает анализировать Ши Тин. — Вот тут и начинается то, чего я категорически не понимаю. Отношения могут быть официальными — то есть этот человек на связи выполняет какую-то секретную работу, но это поручение государственного органа, и они защищают свою агентуру. А второй вариант — имеют место родственные связи. Ладно, передавай, что ты меня успешно расколол и выяснил правду. В этом случае врать не буду.

— Спасибо. Внесу ясность, пускай разбираются сами.

Хуан Цзяньру берет в руки халат и решительно встает с лавки:

— Хватит этих тупых разговоров, нужно отвлечься. Пойдёмте.

В принципе, я только за — мне нужно прийти в себя после всей этой информации. Сначала просто спокойно полежим на теплом мраморе, как следует расслабимся, а уже потом посмотрим.

Война план покажет.

— Согласна, — Ши Тин следует за подругой. — Хоть отвлечься от всей этой фигни и выбросить её из головы.

На этой позитивной ноте направляемся к стеклянному входу: хаммам — роскошное, просторное помещение, отделанное натуральным мрамором различных оттенков.

Полицейские бросают свои полотенца и халаты прямо у стеклянной двери, окончательно и бесповоротно избавляясь от всего, что еще хоть как-то прикрывало женские тела.

Вежливо пропускаю дам вперед, за нами закрывается тяжелая дверь.

— Господин Цзюнь, я разузнал кое-какую информацию, — передаю чиновнику, провожая взглядом удаляющееся такси с полицейскими, которое растворяется в потоке вечернего трафика.

— Не по телефону, — коротко отрезает собеседник, его голос звучит напряжённо. — Встретимся в том же самом сквере. Буду через двадцать минут.

Связь обрывается. Я медленно поднимаю взгляд на знакомый небоскрёб из стекла и бетона, в котором находится «Горизонт», и небольшая комната в студенческом общежитии, ставшая для меня домом. Видимо, придётся ещё немного задержаться.

В вечернем сквере царит относительная тишина — лишь изредка мимо проходят запоздалые прохожие, спешащие домой после трудового дня. Цзянь Хао появляется в поле зрения точно через обещанные двадцать минут — его характерный силуэт легко узнаваем даже в постепенно сгущающихся осенних сумерках.

Он подходит ко мне уверенным, деловым шагом и протягивает руку для рукопожатия.

— Пойдём пройдёмся — предлагает он, указывая на извилистую аллею, уходящую вглубь парка. — Мне природа нравится больше, чем душные кабинеты и кабаки. Так голова работает яснее, да и посторонние уши исключены. Заодно расскажешь, что удалось узнать.

Мы начинаем неспешно прогуливаться по усыпанной опавшими листьями дорожке. Середина ноября, а в Пекине по-прежнему нет ни снега, ни настоящих морозов — климат в столице намного мягче и комфортнее, чем в родном Суншугоу, где к этому времени уже вовсю хозяйничает суровая зима.

— Даже не знаю, с чего и начать, — начинаю я. — С одной стороны, вы влезли в это дело мне навстречу, проявили доверие и готовность помочь. А с другой стороны, как говорится, осёл никогда не унесёт больше, чем он может унести. Последняя соломинка ломает спину верблюда. Всему есть свои пределы, и боюсь, мы приближаемся к одному из них.

— Хватит ходить вокруг да около со своими ребусами, — с плохо скрываемым нетерпением перебивает собеседник. — Ты выяснил, кто конкретно к ней приходил?

— Комиссия партийного контроля, — произношу я, наблюдая, как лицо Цзяня мгновенно каменеет. — Формально вряд ли секретная организация, потому что, поискав в интернете, я всё же встретил пару мимолётных упоминаний о ней. Один раз она присутствовала на важном совещании вместе с министерством водного хозяйства, а ещё раз провожала в аэропорту делегацию членов партийной комиссии из братской республики. Самое интересное — все остальные министерства и государственные органы имеют подробные официальные сайты с полной информацией о структуре и полномочиях, но только не эта комиссия. С другой стороны, возможно, очень неплохо, что так сложилось.

Лицо Цзянь Хао становится глубоко задумчивым, густые брови сходятся к переносице, образуя глубокую вертикальную складку. Он погружается в глубокие размышления, продолжая механически шагать по аллее, словно пытается просчитать все возможные варианты развития событий и их последствия.

— Знаете, я достаточно неплохо изучал историю другого государства, в котором первый руководитель раньше начал и значительно дольше прошёл по той дороге, по которой сейчас движется товарищ Си. На определённом этапе централизации власти всегда возникает объективная потребность в создании собственных информационных каналов. — Как бы тут помягче. — И в нашей многотысячелетней китайской истории, богатой интригами и политическими манипуляциями, эта потребность неизбежно реализуется в создании никому, кроме верховной власти, не подконтрольной структуры. Личный информационный аппарат политической элиты, если вы понимаете, о чём я.

— Понимаю, — коротко кивает он. — Можешь не продолжать в этом направлении.

— И всё же позвольте договорить. Возможно, сейчас прозвучат вещи, которые могут показаться крамольными, но без понимания полной картины мы с вами не сможем выработать правильную стратегию действий. Вы же ожидаете от меня гарантий того, что свидетель не откажется от своих показаний в суде?