— Я не хочу разрушать семью, Аслан. Эта семья уже разрушена. Я просто хочу выбраться из-под обломков.

— Он бьет тебя? — резко спросил брат, подняв на меня испепеляющий взгляд.

— Нет. Не бьет.

— Он обеспечивает тебя?

— Да.

— Тогда в чем проблема? — он развел руками.

— У каждого мужа и жены бывают ссоры. Это не повод для развода. Ты обесчестишь наш род! Наших сестер! Кто возьмет их замуж, если их старшая сестра — разведенка?

Старая песня. Те же аргументы, что и у свекра. Но слышать их из уст родного брата было в тысячу раз больнее.

— Проблема в том, что он меня презирает, Аслан! — голос мой дрогнул.

— Он изменяет мне! Он не видит во мне человека! Я для него вещь!

— Мужчины иногда ошибаются, — отмахнулся он.

— Это твоя обязанность — быть мудрее. Вернуть его в семью. А не бежать сломя голову, как испуганная овца!

Я подошла к нему ближе, пытаясь достучаться.

— А если бы твоя жена так с тобой обращалась? Унижала, игнорировала, изменяла? Ты бы терпел?

— Это разные вещи! — он ударил кулаком по подлокотнику.

— Я — мужчина! А ты — женщина! Твое место — рядом с мужем! В горе и в радости! Ты давала клятву!

В его глазах горел огонь непоколебимой уверенности в своей правоте. Он не видел меня. Он видел лишь угрозу семейной чести, которую нужно обезвредить.

— Я не могу, — прошептала я, отступая.

— Я больше не могу.

— Ты должна! — он встал, навивая надо мной.

— Я приказываю тебе, как глава семьи! Ты остаешься здесь. Ты будешь уважать своего мужа. Ты прекратишь этот позорный фарс! Иначе… — он сделал паузу, и в воздухе повисла невысказанная угроза.

— Иначе что? — тихо спросила я, глядя ему прямо в глаза.

— Ты отречешься от меня? Как Рашид-хаджи отрекся от меня? Я больше не твоя сестра?

Его лицо дрогнуло. На мгновение в его глазах мелькнула боль, но она тут же утонула в гневе.

— Не доводи до этого, Айла. Ради матери. Не заставляй меня выбирать между тобой и честью нашего рода.

Эти слова стали последней каплей. Он не выбирал. Он уже выбрал. Честь оказалась важнее родной крови.

— Уходи, Аслан, — сказала я, и голос мой вдруг стал твердым и безразличным.

— Уходи и никогда не приходи ко мне с такими речами. Ты выбрал свою сторону. Теперь у меня нет брата.

Он отшатнулся, будто я плюнула ему в лицо.

— Айла…

— Выйди! — крикнула я, указывая на дверь.

— Сейчас же!

Он постоял еще мгновение, его могучее тело вдруг ссутулилось. Потом он молча развернулся и вышел. Дверь закрылась.

Я осталась одна. Совершенно одна в этом мире. Без мужа. Без брата. Без семьи. Я медленно сползла на пол в прихожей и, наконец, разрыдалась. Но это были не слезы слабости. Это были слезы прощания. Прощания с иллюзиями, с надеждами, с прошлым. Я хоронила свою старую жизнь. И из этого пепла предстояло родиться чему-то новому. Или не родиться вовсе.

Одиночество после ухода Аслана было иным. Не пустым, а… чистым. Как выжженное поле, на котором уже ничего не растет, но зато открывается вид на горизонт. Я перестала плакать. Слез больше не было. Была только тихая, холодная ясность.

Я прожила в этой ясности три дня. Магомед почти не появлялся, ночуя то ли у друзей, то ли у той самой Амины. Мне было все равно.

Я ходила по квартире, пила чай, смотрела в окно. Я была как робот, выполняющий программу «существование».

На четвертый день вечером в дверь постучали. Стук был не громким, а каким-то неуверенным. Я подошла и посмотрела в глазок. Руслан. Он стоял, опустив голову, руки в карманах куртки.

Я открыла. Он поднял на меня взгляд, и я увидела в его глазах ту же усталость, что была во мне.

— Можно? — тихо спросил он.

— Конечно, — я отступила, пропуская его.

Он вошел, но не стал проходить вглубь, остался в прихожей.

— Я звонил. Ты не брала трубку. Я… беспокоился.

— Я знаю, — сказала я.

— Прости. Мне нужно было побыть одной.

Мы стояли друг напротив друга в тесной прихожей. Воздух гудел от невысказанного.

— Как ты? — наконец спросил он.

— Я… свободна, — ответила я, и сама удивилась этому слову.

— У меня больше ничего нет. Ни мужа, ни брата, ни семьи. Только я. И это одновременно страшно и… легко.

Он кивнул, понимающе.

— Айла, я… — он запнулся, потупил взгляд.

— Я не могу быть тем, кто просто стоит в стороне. Я не могу быть твоим «другом», который наблюдает, как ты страдаешь. Я… я хочу быть с тобой. По-настоящему.

Его слова повисли в воздухе. Они должны были обрадовать меня, стать тем спасательным кругом, за который я так отчаянно цеплялась. Но вместо этого внутри что-то сжалось.

— Ты уверен? — тихо спросила я.

— Ты уверен, что хочешь быть с женщиной, у которой за плечами руины брака, гнев всей семьи и неясное будущее? Ты хочешь взвалить это на себя?

— Я хочу быть с тобой, — повторил он тверже.

— Со всей твоей болью. Со всеми твоими руинами. Мы можем построить что-то новое. Вместе.

Он сделал шаг ко мне, его рука потянулась, чтобы коснуться моей щеки. И в этот самый миг я увидела в его глазах то же самое, что видела все эти месяцы в глазах Магомеда. Не любовь. Не истинное желание. А жажду заполнить пустоту. Спасти кого-то, чтобы спастись самому.

Он был одинок, я была одинока. И нам показалось, что два одиночества, сложенные вместе, дадут целое.

Но это был обман.

Его пальцы почти коснулись моей кожи, когда я мягко отвела его руку.

— Нет, Руслан.

Он замер, пораженный.

— Что… что нет?

— Не сейчас. Не так. — Я посмотрела ему прямо в глаза.

— Ты замечательный человек. Ты спас меня, когда мне было некуда деться. Ты был моим другом. И я благодарна тебе за это. Но мы не можем быть вместе. Не из-за того, что я не готова. А потому что ты не готов.

— Что ты имеешь в виду? Я же только что сказал…

— Ты сказал, что хочешь быть со мной, — перебила я.

— Но ты не сказал, что любишь меня. Ты предложил мне не любовь, а проект. «Построить что-то новое». Но я только что сбежала из одного проекта, где я была кирпичиком в чужой стене. Я не хочу быть фундаментом для твоего спасения. И ты не должен быть им для моего.

Он смотрел на меня, и я видела, как в его глазах сначала вспыхивает гнев от отвержения, а затем приходит медленное, тяжелое понимание. Он понял. Понял, что я права.

— Я не хочу, чтобы мы использовали друг друга, как заплатки для своих ран, — прошептала я.

— Это будет нечестно. И по отношению к тебе, и по отношению ко мне. Ты заслуживаешь большего, чем я, пришедшая из огня. И я… мне нужно сначала научиться жить с самой собой. Одной.

Он глубоко вздохнул, опустил голову.

— Ты права, — тихо сказал он.

— Прости. Я… я поддался чувству.

— Не извиняйся. Спасибо, что был рядом.

Он кивнул, развернулся и вышел, на этот раз не предлагая свою помощь. Дверь закрылась.

Я осталась одна. Снова. Но на этот раз одиночество было другим. Оно было моим осознанным выбором. Не потому, что меня бросили, а потому, что я сама отказалась от ложного убежища.

Я подошла к зеркалу в прихожей и посмотрела на свое отражение. Измученное лицо, но прямая спина. Глаза, в которых не было больше страха. Я была разбита, но цела. Одна, но свободна.

Впервые за долгие годы я была наедине с самой собой. И это не было страшно. Это было начало.

Первое утро настоящего одиночества началось не со слез, а с тишины. Я проснулась от того, что в квартире было тихо. Не гнетуще-тяжело, а по-новому, непривычно просторно. Я лежала и слушала эту тишину, и она не давила. Она просто была.

Я встала, прошла на кухню и не стала ставить чайник на конфорку, которую обычно занимал он. Я нашла свою старую маленькую турку, купила когда-то для себя, и сварила кофе. Только для себя. Аромат заполнил кухню, и он был моим, а не нашим.