— Если внутри уже все выгорело дотла? Ты можешь терпеть пепел, Лейла? Дышать им?

Она замолчала, в ее глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на глубинное понимание, на тень собственных несбывшихся надежд или приглушенных обид, но она тут же отогнала эту тень прочь, как опасную ересь.

— Рашид-хаджи очень переживает, — перевела она разговор в более безопасное, по ее мнению, русло.

— Он постарел за эти месяцы. Магомед ходит как призрак, не свой. Он… он очень винит себя. Ты не думала… может, все еще можно исправить? Вернуться? Он изменился, я уверена!

В ее словах не было давления, лишь жалкая, отчаянная попытка склеить разбитую вазу, потому что «так правильно», «так принято». Потому что целая ваза — это красиво, а осколки — это стыдно и неудобно.

— Нет, Лейла, — сказала я мягко, но с той самой стальной твердостью, что выросла во мне за эти месяцы.

— Нельзя склеить пепел. И я не вернусь. Никогда. Передай им, и Рашиду-хаджи, и всем… что я жива. Что я здорова. И что я ни о чем не жалею.

Я повернулась, чтобы уйти, положить свой йогурт в корзинку и двинуться к кассе, но она снова окликнула меня, и в ее голосе послышались слезы.

— Айла!

Я обернулась в последний раз.

— А тебе не страшно? — прошептала она, и в ее глазах читался неподдельный ужас.

— Одной? Совсем одной? Без семьи? Без поддержки? Без… всего?

Я посмотрела на ярко освещенные полки, забитые едой, на людей, бездумно толкающих перед собой тележки, на светящуюся витрину со свежей выпечкой. Потом медленно перевела взгляд на нее, встретилась с ее полным страха взглядом.

— Было страшно, Лейла, — призналась я честно.

— Очень. Первые дни… это был животный, парализующий ужас. Как будто тебя выбросили из самолета в кромешную тьму, и ты не знаешь, есть ли внизу земля. Но потом… потом ты понимаешь, что падать-то некуда. Ты уже на дне. И это дно… оно становится твоим фундаментом. Ты отталкиваешься от него. — Я сделала паузу, подбирая слова.

— А теперь… теперь я чувствую себя птицей, которую выпустили из клетки. Да, на улице может быть холодно. Может быть голодно. Могут быть хищники и бури. Но небо… небо над головой — мое. Бесконечное. И это чувство… оно стоит любого страха.

Я улыбнулась ей на прощание — печальной, но твердой улыбкой — и пошла к кассе, не оглядываясь. Мое сердце билось ровно и спокойно. Я не чувствовала ни гнева, ни обиды на нее. Лишь легкую, щемящую грусть от осознания, что мы говорим на разных языках, живем в разных вселенных, разделенные не только пространством, но и пропастью в понимании.

Дома я поставила на стол тот самый йогурт, села на свой диван и стала смотреть в окно. Да, у меня не было больше огромной, роскошной квартиры, дорогих дизайнерских вещей и «статуса» замужней женщины из хорошей, уважаемой семьи. Но у меня была моя маленькая, но крепкая и светлая квартира, где каждая вещь была выбрана мной и несла в себе частичку моего «я».

У меня была работа, которая не только кормила меня, но и исцеляла душу, возвращая веру в красоту. У меня была подруга, с которой можно было смеяться до слез. И у меня было небо. Мое собственное, бесконечное небо, полное звезд и возможностей.

И впервые я подумала, что, возможно, сломанные розы, поставленные в правильную вазу, пахнут даже сильнее, трогают сердце глубже и живут в памяти дольше, чем те безупречные, идеальные цветы, что никогда не знали боли и не несли на себе шрамов своей истории.

Мое новое, обретенное с таким трудом спокойствие оказалось не хрупким стеклом, боящимся любого неосторожного прикосновения, а скорее закаленным, прошедшим через огонь стальным щитом.

И свою первую настоящую проверку на прочность оно прошло спустя месяц моей самостоятельной жизни, в один из тех противных, холодных и тоскливых четвергов, когда дождь не идет, а буквально сеет с неба мелкой, назойливой водяной пылью, проникающей под одежду и пробирающей до костей.

Я возвращалась с работы, торопясь к своему теплому, сухому и, что самое главное, безоговорочно моему убежищу. К чашке горячего чая с имбирем, к вязаному пледу, к книге, которую я читала без оглядки на время, и к благословенной тишине, которую мне не приходилось ни с кем делить.

Я уже почти подбежала к своему подъезду, как вдруг замерла на месте, словно врезавшись в невидимую стену.

Под узким козырьком, спасающим от моросящей измороси, куря и безучастно глядя на потоки воды, стекающие с крыши, стоял он. Магомед. Он был один. Без своей привычной свиты друзей, без братьев для моральной поддержки, без отца для устрашающего авторитета.

Просто одинокий мужчина в промокшем насквозь дорогом пальто, с воротником которого он, казалось, даже не потрудился подняться.

Увидев меня, он медленно, почти церемонно, отшвырнул сигарету, которая с шипением утонула в луже у его ног, и выпрямился. Мы стояли в нескольких метрах друг от друга, разделенные не только этим пространством, но и целой пропастью из прожитых врозь дней, обид, прозрений и молчания.

— Айла, — его голос прозвучал хрипло, и его едва не заглушил монотонный шум дождя.

— Магомед, — кивнула я, не делая ни шагу навстречу. Мое сердце на мгновение заколотилось, но не от страха, а от адреналина внезапной встречи.

— Что ты здесь делаешь?

Он сделал шаг вперед, и тусклый свет уличного фонаря выхватил его лицо из полумрака. Оно было не просто усталым; оно было изможденным, серым, с глубокими темными кругами под глазами, будто он не спал несколько суток.

В его взгляде, который я видела сквозь пелену дождя, не было ни прежней злобы, ни высокомерия, ни требований. Только усталая, горькая, вселенская покорность. Покорность человека, которого жизнь поставила на колени.

— Я получил бумаги из суда, — сказал он, и слова его повисли в сыром воздухе, лишенные какого-либо явного посыла. Это была просто констатация факта. Факта, который мы оба давно уже мысленно приняли.

— Все официально. Печать. Подпись.

В его голосе не было ни злорадства, ни сожаления. Была лишь пустота.

— Я тоже получила, — так же нейтрально ответила я, все еще не двигаясь с места, чувствуя холодную влагу, просачивающуюся через ткань моего плаща.

Мы снова замолчали. Дождь хлестал по асфальту, по мусорным бакам, по козырьку над нашей головой, наполняя паузу своим навязчивым, шипящим звуком.

— Я хотел… — он начал и запнулся, растерянно проводя рукой по лицу, сметая с него капли воды.

— Я даже не знаю, зачем пришел, честно. Просто… посмотреть на тебя. Увидеть, как ты. Своими глазами.

— Как видишь, — я развела руками, коротким жестом показывая на свою простую, немодную куртку, на потрепанную сумку с ланч-боксом внутри, на свои сапоги, покрытые грязными брызгами.

— Живу. Работаю. Возвращаюсь домой.

— Да, — он кивнул, и в его голосе, к моему удивлению, прозвучало что-то похожее на уважение, смешанное с горькой иронией.

— Похоже, что так. Похоже, что действительно живешь.

Он помолчал, глядя куда-то мимо меня, в промокшую, темную мглу двора, будто ища там ответы на незаданные вопросы.

— Знаешь, что самое странное? — начал он снова, и его голос приобрел какую-то исповедальную, разбитую интонацию.

— Я не скучаю по тебе. Понимаешь? Я не скучаю по тебе, как по жене. Я… я скучаю по тому, кем я был, когда был с тобой. По тому уверенному, самодовольному, слепому идиоту, который был абсолютно убежден, что весь мир лежит у его ног, а его дом — это неприступная крепость. А теперь… теперь я никто. Без тебя. Без одобрения отца, которое я всегда воспринимал как должное. Без этого… этого фундамента. Я просто пустое место. Обиженное, злое и абсолютно пустое место.

Его слова не вызвали во мне ни злорадства, ни торжества, ни даже жалости. Лишь легкую, холодную грусть, как от прочтения старого, печального письма, не имеющего уже ко мне прямого отношения.

Он наконец-то увидел правду. Но эта правда была о нем, а не обо мне. Он оплакивал не меня, а потерю собственных иллюзий.