— А не бывает страшно? — тихо спросила Лиана.

— Одной?

— Было, — честно призналась я.

— Первые дни… это был просто животный ужас. Как будто тебя выбросили из самолета без парашюта. Но потом ты понимаешь, что падать-то некуда. Ты уже на земле. Может, и ушиблась, но жива. И начинаешь осматриваться. И видишь, что мир вокруг… он не враждебный. Он просто другой. И в нем есть место для тебя.

— А что с… тем самым таксистом? — осторожно поинтересовалась Зарина.

— Руслан? — я покачала головой.

— Нет. Мы поговорили. Поняли, что были друг для друга скорее спасательными кругами в бурю, а не… настоящим чувством. Он хороший человек. Но нам нужно было проплыть мимо друг друга, чтобы каждый пошел своим курсом.

— Мудро, — кивнула Зарина.

— Очень мудро. Многие на твоем месте бросились бы в новые отношения, как в омут, лишь бы не оставаться одним.

— Я уже научилась плавать, — улыбнулась я.

— Пусть и по-собачьи. Но мне уже не так страшно глубины.

Мы болтали еще несколько часов. О работе, о глупых клиентах Лианы, о новых увлечениях Зарины — она вдруг записалась на аргентинское танго. Они рассказывали смешные истории из своей жизни, и я смеялась — легко, искренне, не заставляя себя.

И я ловила себя на мысли, что смеюсь не для вида, не чтобы кому-то понравиться или создать видимость «нормальности». А потому что мне действительно было смешно и хорошо.

Когда они ушли, оставив после себя крошки на плед и ощущение тепла в маленькой квартире, я еще долго сидела на полу, обняв колени.

Одиночество больше не было пугающим, давящим грузом. Оно было выбором. Осознанным и правильным. А сегодня я выбрала компанию. И это тоже был мой выбор.

На следующее утро я проснулась с новым, странным, непривычным чувством. Не пустоты, не тревоги, а… спокойной, глубокой уверенности. Я заварила кофе в своей старой турке, села у окна на подоконник, поджав под себя ноги, и смотрела, как просыпается город. Первые машины, люди с собаками, разносчик с корреспонденцией. И подумала, что, возможно, счастье — это не какое-то грандиозное событие, не вечный праздник.

Это — утренний кофе в тишине, которая тебя не душит. Это — смех с подругами, от которого болят скулы. Это — веточка эвкалипа в букете, которую никто не заметит, но без которой все развалится.

Это — знание, что твой дом — это твоя крепость, и ты сама, своими руками, возводишь ее стены, кирпичик за кирпичиком, и никто не имеет права диктовать тебе, какой она должна быть.

Я достала блокнот, который купила еще в первые, самые темные дни после ухода. Раньше я боялась в него заглядывать, казалось, он обожжет меня пустотой. Сейчас я открыла его на первой странице. Чистый лист. Я взяла ручку и вывела: «План Айлы».

Пока там был только один, самый главный и самый сложный пункт: «Жить. Просто жить. Осознанно. Честно. Не оглядываясь».

Но для человека, который еще полгода назад забыл, что это значит, этот единственный пункт был целой вселенной. Вселенной, полной страхов, сомнений, но и бесконечных возможностей.

Я была подобна тому первому крокусу, что пробился сквозь промерзший асфальт. Хрупкая, еще не окрепшая, но невероятно упрямая. И я знала — весна обязательно придет. Она уже стучалась в мое окно легким ветерком и робким солнцем. И я была готова ее впустить.

Недели плавно перетекали в месяцы, и моя новая жизнь понемногу обретала форму и плотность. Это уже не был хрупкий росток, пробивающийся сквозь асфальт; теперь это было молодое деревце, пускающее корни в новой почве и с каждым днем становящееся крепче.

Я все еще работала в цветочной лавке у Марьям, и это место стало для меня не просто работой, а своего рода храмом, где я постигала не только язык цветов, но и язык собственной души.

Однажды утром, разбирая новую поставку, я обнаружила в ящике с роскошными, бархатистыми розами несколько сломанных стеблей. Бутоны были еще прекрасны, полны жизни, но их поврежденные «шеи» обрекали их на скорую гибель.

В прежней жизни это вызвало бы во мне лишь раздражение — еще одна неудача, еще один изъян. Теперь я смотрела на них с иным чувством.

— Марьям, — позвала я, показывая ей сломанные цветы.

— Выбросить?

Она подошла, ее внимательные глаза заботливо осмотрели поврежденные стебли. Она взяла один из них в свои жилистые, испачканные землей руки, погладила его.

— Выбрасывать, Айла, — это всегда самое простое. И самое последнее дело. Смотри.

Она взяла острый нож и аккуратно, с хирургической точностью, сделала свежий срез под углом, удалила шипы и нижние листья, которые могли бы загнить в воде.

— Видишь? Жизнь еще здесь. Она просто хочет другого шанса. Другой формы.

Затем она нашла на полке небольшую, но изящную вазочку из матового стекла, налила в нее чистой, прохладной воды, капнула специального питательного средства.

— Теперь главное — найти им правильное применение. Подходящую среду. Ту, где их изъян станет их изюминкой.

Она расставила сломанные розы в вазе с такой искусной небрежностью, что они выглядели не браком, не несчастными калеками, а специально собранной миниатюрной, утонченной композицией. Они казались хрупкими, но не сломленными. Трогательными в своей уязвимости.

— Видишь? — улыбнулась Марьям, отступая на шаг, чтобы полюбоваться своей работой.

— Даже сломанное можно превратить в нечто прекрасное. Нужно лишь перестать видеть в изъяне — катастрофу. А увидеть в нем — особенность. Историю.

Ее слова, как всегда, попали точно в цель, отозвавшись во мне глухим, мощным стуком. Я ведь и была такой сломанной розой. Выброшенной из собственной жизни за ненадобностью, за «несоответствие стандарту».

Но Марьям дала мне «воду» — работу, покой, простые, но такие важные человеческие слова. А я… я нашла в себе силы «пустить корни» в этой новой, незнакомой почве. Научилась пить эту воду, тянуться к своему собственному солнцу.

Вечером того же дня я возвращалась домой и по дороге зашла в небольшой супермаркет у дома, чтобы купить йогурт и хлеб. Пока я стояла в молочном отделе, выбирая, я услышала за спиной сдавленный, неуверенный возглас:

— Айла?

Я обернулась. Передо мной стояла женщина лет сорока, с очень знакомым, милым лицом, которое сейчас было искажено растерянностью и легким испугом. Это была Лейла, жена старшего брата Магомеда, одного из самых уважаемых мужчин в их семье.

В прошлой жизни мы всегда хорошо общались; она была одной из немногих, кто относился ко мне не как к «молодой невестке», а как к человеку. Ее взгляд высказывал все: «Ты? Здесь? Одна?»

— Лейла, ассаламу алейкум, — вежливо, но без тепла поздоровалась я.

— Ва алейкум ассалам, Айла, — она автоматически ответила, ее глаза бегали по моей фигуре, по моей простой одежде, по корзинке в моих руках.

— Ты… я слышала… ты ушла от Магомеда.

«Слышала». Значит, в их семье это все еще была тема для обсуждений. Не закрытая книга, а раскрытый скандал.

— Да, Лейла, — подтвердила я спокойно.

— Я ушла.

— Но… почему? — в ее голосе прозвучала неподдельная, почти детская боль и непонимание.

— Вы же такая прекрасная пара были! Все вам завидовали! У вас был такой дом… такая жизнь!

Я посмотрела на ее искренне огорченное лицо и поняла, что она не враг. Она не пришла меня упрекать или осуждать. Она просто одна из многих, кто живет в рамках, установленных раз и навсегда, и любое отклонение от нормы воспринимает как личную трагедию или угрозу миропорядку.

— Мы были хорошей картинкой, Лейла, — тихо, но очень четко сказала я.

— Красивой открыткой. Но за картинкой… там не было ничего. Только пустота. Тишина.

Она покачала головой, отказываясь понимать.

— Но разве это важно? У всех свои трудности, свои недоразумения! Мужчины… они все такие. Надо терпеть, быть мудрее, молиться… Все наладится!

— А если терпеть уже нечего? — перебила я ее, но без злобы, скорее с усталой грустью.