— Я рада за тебя, — искренне сказала я.

— Это важный шаг.

— А ты? — спросил он, внимательно глядя на меня.

— Я вижу, ты… Ты просто хорошо выглядишь. Спокойная какая-то. По-хорошему.

Я рассказала ему о лавке, о том, как Марьям все больше мне доверяет. Рассказала о курсах керамики и даже со смехом описала свои первые уродливые «шедевры». Рассказала о Зарине. Мы смеялись, вспоминая наши первые, неловкие встречи, ту самую поездку на набережную, которая тогда казалась таким отчаянным, рискованным приключением.

— Знаешь, — сказал он, становясь серьезнее, и его пальцы замерли на ручке чашки, — я тогда, в тот вечер, когда пришел к тебе… Я был не прав. Давил на тебя. Требовал какого-то решения. Ты была абсолютно права во всем, что сказала.

— И ты был прав, — мягко возразила я.

— Мы оба тогда искали в другом человеке не любовь, а спасение. Плот в бушующем море. Но спасаться нужно было каждому на своем берегу. Искать опору не снаружи, а внутри. Ты мне тогда это и сказал, помнишь?

— Помню, — кивнул он.

— Но тогда я сам не до конца это понимал. Просто говорил красивые слова. А теперь… теперь я это прочувствовал. На своей шкуре.

— Нашел? — спросила я с легкой, доброй улыбкой.

— Нахожу, — честно ответил он.

— По камешку. По крупице. Это медленный процесс. А ты?

— Я тоже, — призналась я.

— Стараюсь. Иногда получается лучше, иногда — хуже. Но я уже не боюсь этой тишины внутри. Я научилась с ней дружить.

Мы допили свой кофе, и я почувствовала, как между нами повисла комфортная, добрая пауза. Все было сказано. Все было понятно. Никаких обид, никаких претензий, никаких невысказанных ожиданий.

— Может, подвезти тебя? — предложил он, когда мы вышли на прохладную вечернюю улицу.

— Спасибо, Руслан, но нет, — я покачала головой, глядя на огни фонарей, отражающиеся в мокром асфальте.

— Мне нравится идти пешком. Это помогает… думать. Приводить мысли в порядок. Слушать город.

Он не стал настаивать, лишь кивнул с пониманием. Он сам прошел через это — через необходимость оставаться наедине с собой.

— Тогда, удачи тебе, Айла. Огромной удачи.

— И тебе, Руслан. Береги себя. И свою новую машину, — я улыбнулась.

— Постараюсь.

Мы разошлись в разные стороны. Я пошла по знакомым улицам, вдыхая прохладный воздух, и в душе у меня было светло и невероятно спокойно. Мы смогли. Смогли расстаться. Смогли отпустить друг друга без горечи, без сожалений, без взаимных упреков.

Смогли стать просто двумя людьми, которые когда-то были важны друг для друга, а теперь, пожелав друг другу добра, разошлись, чтобы жить своей жизнью. И это осознание было еще одним маленьким, но очень важным чудом в череде моих новых открытий. Чудом взрослой, зрелой человеческой близости, которая не обязана быть вечной, чтобы быть настоящей.

Дома меня, как всегда, ждала тишина. И ваза с почти полностью засохшими тюльпанами. Я не стала их сразу выбрасывать. Я смотрела на их поникшие, сморщенные головки, на изогнутые, высохшие стебли, и думала о том, что их увядание — это такая же естественная, неотъемлемая и даже красивая часть жизни, как и их пышное, яркое цветение.

Одно невозможно без другого. Смерть дает смысл жизни. А конец придает ценность началу.

Я прибралась на кухне, полила свой маленький комнатный фикус на подоконнике, включила негромкую, меланхоличную музыку, под которую так хорошо думается.

Потом села в свое любимое кресло, взяла в руки тот самый, уже порядком истрепавшийся блокнот с кривой, выведенной когда-то дрожащей рукой надписью на обложке:

«План Айлы». Я перелистала его. За прошедшие месяцы на его страницах появилось множество новых, самых разных пунктов, больших и малых.

«Научиться готовить ту самую пасту с морепродуктами, как в том ресторане».

«Съездить на море одной. Просто лежать на песке и слушать шум прибоя».

«Купить то самое желтое платье, которое я всегда хотела, но не решалась».

«Сходить в оперу. Одной».

Некоторые пункты были с гордостью вычеркнуты. Некоторые — еще нет, терпеливо дожидаясь своего часа. Я взяла ручку, подумала секунду, глядя на засыхающие, но все еще прекрасные в своем увядании тюльпаны, и вписала новый, самый главный на данный момент пункт:

«Научиться принимать все концы и все начала с одинаковой, светлой благодарностью. Без страха. Без сожалений. Просто как факт. Как дар».

Я закрыла блокнот, откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Снаружи доносился глухой, убаюкивающий гул ночного города, а в моей квартире стояла благословенная, целительная тишина. Моя тишина. Моя жизнь. Не идеальная, не сказочная, не легкая. Настоящая. Со своими маленькими радостями и большими печалями, с крошечными победами и сокрушительными поражениями, с находками и потерями.

И это было именно то, что мне было нужно. Просто жизнь. Моя жизнь. И я, наконец, была ее полноправной, единоличной и безраздельной хозяйкой. И в этом заключалась невероятная, головокружительная легкость бытия.

Жизнь текла своим чередом, размеренно и предсказуемо, и я почти перестала оглядываться через плечо, ожидая подвоха. Прошлое стало похоже на старую, потрепанную фотографию, хранящуюся на дальней полке — память о нем была, но оно больше не имело ни малейшей власти надо мной, не могло ни ранить, ни напугать.

Я научилась ценить настоящее во всех его проявлениях. Утренний кофе, сваренный в тишине, которая меня больше не душила; насыщенный, густой аромат цветов в лавке, ставший для меня символом покоя; долгие вечерние прогулки, во время которых я могла думать обо всем и ни о чем одновременно; прохладная, податливая глина в руках на курсах керамики, из которой рождались мои новые, еще несовершенные, но такие дорогие сердцу творения — все это складывалось в пеструю, причудливую мозаику простого, но подлинного, выстраданного счастья.

Однажды в выходной я решила навестить маму. Мы виделись не так часто после моего развода. Сначала ей было невыносимо тяжело принять мое решение, она винила себя, винила отца, винила весь мир, что ее дочь оказалась в такой ситуации. Но видя, что я не сломалась, не утонула в слезах и жалобах, а, наоборот, похорошела, воспряла духом и, как она сама говорила, «вернула себе свой собственный взгляд», она понемногу смирилась, а затем и приняла мой выбор. Мы сидели на ее кухне, пили крепкий, сладкий чай с ее фирменной, тающей во рту пахлавой, и она, как всегда, пыталась впихнуть в меня как можно больше еды.

— Ты так хорошо выглядишь, дочка, — сказала она, по-матерински пристально вглядываясь в мое лицо.

— Глаза горят, щеки румяные. Значит, все правильно сделала. Как бы мне ни было больно тогда, сейчас я вижу — ты нашла свою дорогу. И я за тебя спокойна.

Эти простые слова стоили для меня больше, чем все одобрения и похвалы в мире. Ее принятие было последним, самым важным кирпичиком в фундаменте моего нового мира.

Вернувшись домой под вечер, я чувствовала легкую, приятную усталость и ту самую душевную опустошенность, которая наступает после долгого, искреннего и эмоционального разговора. Я собиралась принять долгий, горячий душ, заварить чаю и лечь спать пораньше, с книгой в руках.

Но, подойдя к своей двери, я замерла, как вкопанная. У порога, прямо на холодном бетонном полу, прислонившись к стене, сидел он. Магомед.

Он сидел, поджав колени, его голова была опущена на руки. От него пахло алкоголем, но не едким перегаром запойного пьяницы, а дорогим, выдержанным коньяком — тем самым, который он пил только по особым, часто печальным случаям. Он не спал. Он просто сидел и ждал. В его позе была какая-то обреченная, почти детская беспомощность.

Увидев меня, он медленно, с трудом поднял голову. Его лицо было мертвенно-бледным, глаза — мутными, красными от бессонницы или слез. Но в них не было ни агрессии, ни прежней ярости, ни требований. Только глубокая, всепоглощающая, животная тоска.