— Айла, — хрипло, почти беззвучно произнес он.

— Магомед, — сказала я спокойно, без испуга, но и без тени приглашения в голосе. Я не сделала ни шага вперед.

— Что случилось? Ты пьян.

Он попытался встать, но его качнуло, и он снова грузно оперся о стену, словно его ноги его не слушались.

— Да, пьян, — согласился он, не опуская взгляд.

— Коньяк. Хороший. Но я… я все понимаю. Я пришел… Я пришел извиниться. По-настоящему. Не так, как тогда.

Я молчала, ожидая. Я не доставала ключи, оставляя между нами непреодолимый барьер в виде закрытой двери. Мое сердце билось ровно. Я была готова ко всему.

— Сегодня… — он сделал глубокий, прерывистый вдох, словно ему не хватало воздуха.

— Сегодня умерла Амина.

В подъезде повисла гробовая тишина. Его слова прозвучали так нелепо и чудовищно, что мой мозг отказывался их воспринимать.

— Не та… — он безнадежно махнул рукой, — не та, первая… Другая. Моя… — он не нашел подходящего слова, снова махнул рукой, выражая полную безысходность.

— Та, с которой я… ну, ты знаешь. Та самая.

Я продолжала молчать, глядя на него. Во мне не было ни злорадства, ни торжества. Лишь ошеломленное, леденящее недоумение. Он пришел к своей бывшей жене, чтобы сообщить о смерти своей любовницы. Абсурдность ситуации зашкаливала.

— Мне жаль, — тихо, но очень четко сказала я. И это была чистая правда. В тот момент мне было искренне жаль его. Жаль эту пустоту, это абсолютное дно, на котором он оказался. Жаль эту исковерканную, бессмысленную трагедию.

— Она вышла замуж, — продолжил он, уставившись в грязный пол подъезда.

— Полгода назад. Уехала с ним в другой город. А сегодня… автомобильная авария. Лоб в лоб. Ее не стало мгновенно. Мне… мне позвонил ее брат. Нашел мой старый номер. Сказал… сказал, что в ее телефоне… было мое старое сообщение. Последнее, которое я ей отправил. «Прости». Вот и все. Так он меня и нашел.

Он снова поднял на меня взгляд, и в его глазах стояла такая бездонная, нечеловеческая боль, что мне стало не по себе, словно я заглянула в бездну.

— И я понял… я понял сегодня, Айла… — его голос сорвался на надтреснутый, горловой шепот.

— Что все, что у меня было по-настоящему ценного, настоящего, чистого… это ты. Наша жизнь. Наш дом. Твое терпение. Твоя любовь, которую я так, так слепо, так подло растоптал. А я… я променял все это на мираж. На глупую, эгоистичную, ничтожную страсть. На женщину, которая в итоге вышла замуж за другого. И теперь… теперь у меня ничего нет. Вообще. Ни-че-го. Ни тебя, ни ее, ни самоуважения, ни будущего. Одна пустота. И этот дурацкий коньяк, который даже напиться нормально не помогает.

Он разрыдался. Негромко, по-мужски, сдерживаясь, но его плечи тряслись, а слезы текли по его щекам, оставляя на грязной, небритой коже бледные борозды.

Он плакал над своей разрушенной, бессмысленной жизнью, над смертью женщины, которую, возможно, по-своему любил, и над страшным, запоздалым осознанием того, что он сам был архитектором своего крушения.

Я стояла и смотрела на него. И в этот момент во мне не осталось ровно ничего — ни застарелой обиды, ни горькой горечи, ни даже тени желания мстить или сказать «я же предупреждала». Была лишь тихая, спокойная, почти отстраненная уверенность в том, что моя жизнь теперь — здесь, за этой самой дверью. А его боль, его трагедия, его расплата — это его боль. Его трагедия. Его расплата. Я не могла и не хотела нести этот груз. Я уже отслужила свой срок в его тюрьме.

— Магомед, — сказала я мягко, но с той самой стальной твердостью, что выросла во мне за эти месяцы.

— Тебе нужно идти домой. Выспаться. Протрезветь. Подумать. Но не здесь. Ты пришел не по адресу. Я не твой духовный спаситель. И не твой платный психолог. Я — твоя бывшая жена. И между нами все уже давно кончено.

Он посмотрел на меня, и сквозь пелену слез и алкоголя в его глазах мелькнуло сначала недоумение, а затем — медленное, тяжелое понимание. Он ждал утешения? Прощения? Приюта? Ждал, что я, как когда-то, открою дверь и впущу его боль внутрь, приму ее как свою собственную? Но эта дверь была для него навсегда закрыта. Я больше не была его женой. Я была просто женщиной, которую он когда-то знал.

— Да, — прошептал он, с трудом поднимаясь, цепляясь за стену.

— Ты… ты права. Извини. Извини, что побеспокоил. Просто… мне больше некуда было идти.

— Найди куда, — тихо, но непреклонно сказала я.

— Это твоя жизнь. И только ты можешь в ней разобраться.

Он, пошатываясь, побрел к лифту, не оглядываясь. Я не стала его провожать взглядом. Я вставила ключ в замочную скважину, повернула его, открыла дверь, вошла внутрь и закрыла ее за собой, повернув дополнительный замок. Звук щелчка прозвучал на удивление громко в тишине прихожей.

Я стояла посреди своей квартиры, прислушиваясь к бешеному стуку собственного сердца. Оно билось ровно и сильно, как набат, возвещающий не о беде, а о победе. Я подошла к окну, раздвинула штору и увидела, как его одинокая, сгорбленная фигура медленно, неуверенно удаляется по темной, пустынной улице, растворяясь в ночи.

И я поняла, что это была моя тихая, но безоговорочная победа. Не над ним. Над собой. Над той старой Айлой, которая когда-то позволила бы ему войти, позволила бы снова впустить его боль, его хаос, его разруху в свою только-только отстроенную жизнь, взвалить на свои хрупкие плечи груз его чудовищных ошибок.

Теперь я была сильнее. Я научилась защищать свои границы так же яростно, как мать защищает своего ребенка. Я научилась говорить «нет» без угрызений совести. Я научилась с безжалостной ясностью отличать свою боль от чужой и не позволять никому селиться в моей душе с своим багажом отчаяния.

Я не была каменной. Мне было его искренне, по-человечески жаль. Но я больше не была его частью. Его драма, его падение, его искупление разворачивались на другой, чужой мне сцене. А моя жизнь, со своими, пусть и маленькими, но моими радостями и печалями, продолжалась здесь. В безопасности. В тишине. В полном и безраздельном мире с самой собой.

И это осознание, это чувство самодостаточности и внутренней неприкосновенности, было слаще любого мщения, любой жалости и любого, даже самого искреннего, прощения. Это и была та самая, настоящая, полная, оглушительная свобода.

Год. Целый год прошел с того дня, когда я, дрожа от страха и отчаяния, сжимая в потной ладони единственную сумку с пожитками, переступила порог нашего общего дома и захлопнула за собой дверь, за которой оставалась моя прежняя жизнь.

Год, который отделял ту Айлу — затравленную, потерянную, не верящую в себя, почти разучившуюся дышать — от той, что сейчас стояла на балконе своей собственной квартиры, запрокинув голову, и смотрела на бесконечное, усыпанное звездами небо.

Этот год был похож на долгое, изматывающее, порой казавшееся бесконечным восхождение в гору. Были и скользкие, опасные участки, где каждый шаг давался с невероятным трудом; были и внезапные камнепады в виде гнева родных, давления общества и собственных, вылезающих наружу демонов; были моменты, особенно в самые темные, одинокие ночи, когда хотелось опустить руки, развернуться и скатиться вниз, в привычную, хоть и смертельную тьму.

Но я шла. Потому что отступать было некуда. Потому что позади оставалась лишь смерть — не физическая, но куда более страшная: смерть души, медленное угасание всего того, что делало меня мной.

Я медленно оглянулась на свою новую жизнь, как садовник оглядывает возделанный им сад. Небольшая, но уютная и светлая квартира, в каждой вещице, в каждой мелочи которой жила частичка моей души, моего выбора, моего вкуса.

Работа в лавке, которая приносила не только деньги, но и тихую, глубокую радость, чувство нужности и причастности к красоте этого мира. Подруги, с которыми можно было и посмеяться до слез над ерундой, и помолчать о самом важном, зная, что тебя поймут без слов.