— От тебя пахнет чужими духами. От куртки тоже.

Воцарилась тишина. Я чувствовала его взгляд на своей спине. Он ждал истерики, обвинений. Получал лишь ледяное спокойствие.

— Это… от коллег в лифте надавили, наверное, — прозвучало наконец слабое оправдание.

Я выключила воду, выжала куртку и повесила ее сушиться. Потом повернулась к нему.

— Не важно, Магомед. Правда. Можешь даже не придумывать. Мне все равно.

Его лицо исказилось от злости. Мое равнодушие, похоже, задевало его куда сильнее, чем слезы.

— Что значит «все равно»? Что это за тон? Я же дома! Я не гуляю где попало!

— Поздравляю, — сказала я и попыталась пройти мимо него на кухню.

Он преградил мне путь.

— Нет, ты объясни! Что с тобой происходит? Мы живем как чужие! Ты со мной не разговариваешь, не смотришь на меня! Я стараюсь, а ты…

— Что ты хочешь услышать? — я посмотрела ему прямо в глаза.

— Хочешь, чтобы я сделала вид, что поверила в твою сказку про «коллег в лифте»? Хочешь, чтобы я похвалила тебя за то, что ты пришел ночевать домой, а не к своей Амине? Ты «стараешься»? Ты стараешься для кого? Для отца? Для видимости? Потому что для меня ты не сделал ничего. Ни-че-го. Ты просто существуешь здесь, как неприятный, но привычный предмет мебели. И пахнешь чужими духами.

Он отшатнулся, словно я его ударила. В его глазах бушевала буря из гнева, стыда и бессилия.

— Да как ты смеешь! Я… я все для тебя! Дом, еда, одежда! А ты…

— Мне не нужен твой дом! — голос мой сорвался, наконец выпуская наружу всю боль.

— Мне не нужны твои деньги! Мне нужен был муж! Ты понимаешь разницу? А его нет. Его не было давно. И сейчас нет. И после того, как ты пришел сегодня, от тебя пахнет другой женщиной, я понимаю, что не будет никогда.

Я оттолкнула его плечо и прошла на кухню. Он не пошел за мной. Я слышала, как он хлопнул дверью в гостиную и включил телевизор на полную громкость.

Я стояла у раковины и смотрела на свое отражение в темном окне. Измученное лицо, огромные глаза. И впервые за эти три недели в них не было страха. Была решимость.

Запах чужих духов стал тем самым свистком, который возвестил об окончании перемирия. Игра была окончена. Пора было уходить. По-настоящему.

На следующий день я проснулась с четким, холодным решением внутри. Оно было таким ясным и неоспоримым, словно кто-то вложил его мне в душу пока я спала.

Все страхи — перед осуждением, перед одиночеством, перед гневом его семьи — куда-то испарились. Их место заняла простая, неумолимая правда: я умираю. Задыхаюсь в этой красивейшей, уютной тюрьме.

Магомед уже ушел. В воздухе все еще витал сладкий, призрачный шлейф чужого парфюма. Я прошла по квартире, глядя на вещи, которые когда-то выбирала с такой любовью.

Диван, на котором мы сидели, обнявшись, в первые месяцы. Шторы, через которые пробивалось утреннее солнце, и он будил меня поцелуем. Теперь все это было просто фоном для нашей немой пьесы.

Я не стала собирать вещи. Не стала звонить Руслану. Это был бы не уход, а просто побег из одной клетки в потенциально другую. Мне нужно было нечто большее. Мне нужна была капитуляция. Его капитуляция.

Он вернулся вечером. Выглядел усталым и натянутым. Увидев, что я не приготовила ужин, он нахмурился, но ничего не сказал. Прошел в свою комнату — мы спали раздельно уже две недели.

Я подождала, пока он переоденется, и вышла в гостиную. Он сидел на диване, уткнувшись в телефон.

— Магомед.

Он не отреагировал.

— Магомед, — повторила я чуть громче.

— Что? — он не отрывал глаз от экрана.

— Мне нужно поговорить с тобой. Серьезно.

Он тяжело вздохнул, отложил телефон и посмотрел на меня с выражением человека, которого оторвали от важного дела.

— Я слушаю. Опять что-то случилось?

Я села в кресло напротив него, сложила руки на коленях, чтобы они не дрожали.

— Я не могу больше так жить.

Он закатил глаза.

— Опять начинается? Айла, хватит…

— Нет, — перебила я его, и в моем голосе прозвучала такая твердость, что он насторожился.

— Ты не понял. Это не сцена, не истерика и не ультиматум. Это констатация факта. Я не могу дышать здесь. Каждый день в этом доме — это пытка. Мы уничтожаем друг друга.

Он хотел что-то сказать, возражение, но я подняла руку.

— Дай мне договорить. Ты не любишь меня. Ты даже не уважаешь меня. Ты терпишь меня, потому что так велел отец. Потому что так «положено». А я… я терплю тебя, потому что мне некуда идти. Потому что я боюсь. Но сегодня я поняла, что лучше быть одной и бояться будущего, чем каждый день умирать вот так, медленно, в четырех стенах с человеком, который смотрит на меня как на обузу.

Он молчал, глядя на меня. В его глазах читалось непонимание. Он не мог осознать масштаб происходящего.

— Так что ты предлагаешь? — наконец выдавил он.

— Снова сбежать к своему таксисту?

— Я предлагаю нам обоим прекратить это мучение, — сказала я, игнорируя его колкость.

— Я предлагаю развод. Не как скандал, не как войну. Как… медицинский факт. Брак умер. Давай признаем это и отпустим друг друга.

Он вскочил с дивана, его лицо покраснело.

— Никакого развода! Ты с ума сошла! Я не позволю! Что скажут люди⁈

— А что люди скажут, когда увидят, как мы с тобой превратились в злобных, изможденных призраков? — спокойно спросила я.

— Ты думаешь, они не видят? Все видят, Магомед. Все знают. Мы просто последние, кто решился это признать.

— Я не признаю! — он закричал, топая ногой.

— Ты моя жена! И ты останешься ею! Захочу — буду тебя терпеть, захочу — буду кричать! А ты будешь молчать и слушаться! Поняла?

В его словах не было ни любви, ни желания сохранить семью. Было лишь дикое, животное желание владеть. Контролировать.

Я медленно поднялась с кресла. В душе не было ни страха, ни злости. Только огромная, вселенская усталость.

— Нет, Магомед, — сказала я тихо.

— Не поняла. И не буду. Ты можешь кричать, можешь угрожать. Но ты не можешь заставить меня быть твоей женой. Это решение. И я его приняла.

Я повернулась и пошла к своей комнате.

— Куда ты⁈ — заревел он.

— Я с тобой не закончил!

— Я закончила, — ответила я, не оборачиваясь.

— Разговор окончен.

Я зашла в комнату и закрыла дверь. Не на ключ. Просто закрыла. Снаружи доносились его приглушенные крики, звук удара кулаком по стене. Потом все стихло.

Я подошла к окну и распахнула его. В город вползал вечер, зажигались огни. Холодный воздух обжег легкие. Я стояла и смотрела на этот огромный, безразличный, свободный мир. Впервые за долгие годы я не плакала. Я дышала. Глубоко. Это был мой тихий, крошечный бунт. И он был прекрасен.

Тишина, последовавшая за моим заявлением, длилась недолго. Через дверь я услышала, как он хлопнул входной дверью и ушел. На этот раз я не испугалась.

Пустота, которую он оставил после себя, была благословенной. Я легла спать и впервые за многие месяцы уснула глубоким, без сновидений сном.

Утром я проснулась от назойливого звонка в дверь. Не в домофон, а именно в дверь. Настойчиво, требовательно. Я подошла к глазку. На площадке стоял мой старший брат, Аслан.

Его лицо было суровым, плечи напряжены. Сердце упало. Если приехал он, значит, новости дошли до нашей семьи.

Я открыла дверь. Он вошел, не говоря ни слова, окинул меня быстрым оценивающим взглядом.

— Ты цела? — спросил он глухим голосом.

— Цела, — кивнула я.

Он прошел в гостиную, сел на диван, поставив локти на колени. Я осталась стоять.

— Мне позвонил Рашид-хаджи, — начал Аслан, не глядя на меня.

— Он сказал, что ты потеряла рассудок. Что ты хочешь разрушить семью. Бросить мужа. Это правда?

В его тоне не было осуждения. Был лишь холодный спрос начальника к подчиненному. Аслан всегда был главой нашей семьи после смерти отца, и его слово было законом.