— Привыкла. Работа отвлекает. Да и не совсем одна. Отец… он пытается.

— Это хорошо. А тот… он больше не беспокоил?

Я поняла, что он об Исламе.

— Нет. Отец как-то прикрыл меня здесь. Но говорят, что Ислам не унимается. Судится с отцом из-за какого-то совместного бизнеса.

Халид нахмурился.

— Жадина. Ему мало того, что он тебе жизнь сломал. Еще и деньги выцарапать хочет.

— Деньги для него — все. Репутация, власть, уважение. А теперь все это пошатнулось. Он будет цепляться за последнее.

Мы говорили еще около часа. О простых вещах. О его работе в мастерской, о том, как дед Махмуд грозится переехать в горы к тете Заре, о ценах на бензин. Это был обычный, мирный разговор. Без подтекста, без боли. Я ловила себя на том, что расслабляюсь. Что улыбаюсь. И что мне это нравится.

Провожая меня до общежития, Халид вдруг остановился.

— Аля. Я… я не знаю, как это сказать. И не хочу тебя пугать или давить. Но если тебе когда-нибудь будет одиноко… или страшно… или просто нужен будет человек рядом. Позвони. В любое время. Я приеду.

Он не смотрел на меня. Глаза его были прикованы к фонарному столбу. Но в его словах была такая искренняя, простая готовность, что у меня перехватило дыхание.

— Спасибо, Халид. Я… я запомню.

Он кивнул, сел в машину и уехал. Я стояла и смотрела вслед красным огням его задних фонарей, пока они не растворились в потоке машин.

Вернувшись в комнату, я обнаружила, что Лейла не спит. Она сидела на кровати и смотрела на меня с нескрываемым любопытством.

— Ну что? Признался? Сделал предложение?

— Лейла, что ты! Мы просто друзья. Он помог мне в трудную минуту.

— Друзья, — фыркнула она. — С такими глазами дружбы не бывает. Он на тебя смотрит, как на икону.

— Перестань, — сказала я, но без злости. Мне даже было приятно. Приятно, что кто-то может смотреть на меня не с жалостью или презрением, а с чем-то светлым.

Лежа в темноте, я думала о Халиде. Он был другим. Не как Ислам — блестящий, уверенный, умеющий подать себя. Халид был тихим, надежным, как скала. Он не обещал гор. Он просто говорил — я буду рядом, если надо. И в этой простоте была сила.

Но я не была готова. Мое сердце все еще было похоже на разбитую вазу, склеенную наспех. Любое неловкое движение — и оно могло рассыпаться снова. Я не могла впустить в свою жизнь кого-то нового, пока не разберусь со старыми осколками.

Наступили выходные. Я поехала домой. Отец встретил меня на пороге с необычно озабоченным лицом.

— Заходи. Надо поговорить.

Мы сели в гостиной. Мама принесла чай и сразу ушла, поняв, что речь о серьезном.

— Завтра суд, — сказал отец без предисловий. — Первое заседание по моему иску к Исламу. О признании брака недействительным и о возмещении морального ущерба тебе. Ты должна быть там.

У меня похолодело внутри. Суд. Публичное разбирательство. Где все детали нашей жизни вывалят на свет.

— Я… я не знаю, смогу ли.

— Сможешь. Ты сильнее, чем думаешь. И ты должна быть там. Чтобы он видел твое лицо. Чтобы судья видел, кого он пытается очернить.

В его голосе звучала непреклонность. И еще что-то… гордость. Он гордился мной. Хотел, чтобы я предстала перед всеми не как жертва, а как истец. Как сторона, требующая справедливости.

— Хорошо. Я приду.

— Юрист будет наш. Хороший парень. Он все объяснит. Тебе нужно будет только отвечать на вопросы. Правдиво. Коротко. Без эмоций.

Без эмоций. Это было самое сложное.

Весь вечер я готовилась морально. Представляла зал суда. Лицо Ислама. Его уверенную, наглую улыбку. Его юриста, Камиля, с его холодными, расчетливыми глазами. Меня трясло от гнева и страха попеременно.

Утром мы поехали вместе. Отец, я и наш юрист, молодой мужчина по имени Тимур. Он на ходу объяснял процедуру, успокаивал.

Здание суда было серым, невзрачным. Внутри пахло пылью, дешевым кофе и напряжением. Мы вошли в зал. Он был почти пуст. Только секретарь да судья — женщина лет пятидесяти с умным, усталым лицом.

Ислам и Камиль вошли через минуту. Ислам был в дорогом костюме, выглядел безупречно. Он бросил на меня быстрый взгляд — в нем не было ни ненависти, ни сожаления. Было равнодушие. Как будто я была пустым местом. Это ранило сильнее, чем злость.

Судья открыла заседание. Отец подал иск, изложил суть. Голос его был твердым, спокойным. Он говорил о предательстве, о лжи, о моральных страданиях дочери. Слушая его, я понимала, как сильно он переживал все это время. Как его собственная гордость была растоптана.

Потом слово дали нашему юристу. Он представил доказательства — распечатанные скриншоты переписок, расшифровку той самой аудиозаписи, заключение эксперта о подлинности видео. Он говорил четко, по делу.

Затем встал Камиль. Он начал с атаки.

— Уважаемый суд, все представленные доказательства являются плодом больной фантазии истецницы. Моя доверительница, Эльвира Мусаева, стала жертвой жестокой манипуляции со стороны старшей сестры, которая не могла смириться с распадом собственного брака. Алия Мусаева известна своей неустойчивой психикой, что подтверждается справкой из психоневрологического диспансера.

Он протянул судье бумагу. Та пробежала глазами.

— Справка выдана два месяца назад. На основании чего?

— На основании обращения родственников, обеспокоенных ее поведением, — гладко ответил Камиль.

— Каких родственников? — спросила судья.

— Отца истецницы, Аслана Мусаева.

В зале повисла тишина. Я обернулась на отца. Его лицо стало багровым.

— Это ложь! — вскричал он, вскакивая. — Я никогда не обращался! Это подделка!

— Спокойно, — строго сказала судья. — Предоставьте свои доказательства.

Наш юрист подал заранее подготовленное заявление от отца с образцом его подписи и опровержением. Судья сравнила. Было видно, что подписи различаются.

— Приобщаем к делу, — сказала судья. — Продолжайте.

Камиль, не смутившись, перешел к следующему пункту — оспариванию аудиозаписи. Он утверждал, что голоса могли быть смонтированы с помощью современных программ. И потребовал проведения повторной, независимой экспертизы.

Судья согласилась. Назначили дату следующего заседания через месяц.

Когда мы вышли из зала, отец был в ярости.

— Подлые твари! Справку подделали! На мою же подпись! — Он тяжело дышал. — Это Ислам. Он достал кого-то в диспансере. У него там связи.

Меня трясло. Они не просто защищались. Они перешли в наступление, пытаясь выставить меня сумасшедшей на официальном уровне.

Ислам и Камиль вышли следом. Проходя мимо, Ислам остановился.

— Аслан-ага, может, хватит? Тянете дочку через грязь. Ничего вы не докажете. А ее имя уже стало синонимом истерички. Остановитесь, пока не поздно.

Отец шагнул к нему, но я схватила его за руку.

— Не надо. Он этого и ждет. Чтобы ты ударил его здесь, при свидетелях.

Отец стиснул зубы, но отступил.

Ислам усмехнулся, бросил на меня презрительный взгляд и ушел.

Мы молча поехали домой. В машине отец вдруг сказал:

— Прости. Я втянул тебя в это. Думал, будет быстрее и чище.

— Ты не виноват. Они просто такие. Без правил.

Дома мама, увидев наши лица, все поняла. Она ничего не спрашивала, просто налила нам крепкого чаю с лимоном и медом.

— Пейте. Успокойтесь.

Сидели долго. Я смотрела в окно и думала. Они выиграли этот раунд. Не фактом, но затягиванием и грязью. И поняла одну вещь — я не хочу больше играть по их правилам. Не хочу ходить по судам, слушать их ложь, видеть их лица.

— Отец, — сказала я тихо. — Я не пойду на следующее заседание.

Он поднял на меня удивленные глаза.

— Почему? Мы же должны…

— Нет. Мы не должны. Это их поле. Их грязь. Я не буду в этом участвовать. Пусть суд решает что хочет. А я… я буду жить дальше. Без их разрешения.

Отец смотрел на меня, и в его глазах медленно проступало понимание. И уважение.

— Ты права. Это унизительно. Для тебя. Для нашей семьи. Ладно. Пусть судятся с ветряными мельницами. А мы… мы построим свою жизнь без них.