Я помнил каждую. Хранил — в коробке, в шкафу. Элина нашла однажды, хотела выбросить. Я не дал.

Не всё потеряно. Не всё уничтожено.

Но — почти.

Сто сорок три письма. Сто сорок три дня надежды, которую я убивал — молчанием, отсутствием, предательством.

Как с этим жить?

Как смотреть ей в глаза?

Я поехал к ней.

Не домой — к Марго. Оксана была там, я знал.

Дверь открыла Марго. Посмотрела на меня — на окровавленную руку, на лицо, на письмо.

— Она здесь?

— Да.

— Можно войти?

Пауза.

— Это не мне решать.

Голос за её спиной:

— Пусти его.

Оксана. Мирослава. Моя жена.

Я вошёл.

Она стояла у окна — тёмный силуэт на фоне ночного города. Обернулась, когда я подошёл.

— Ты был у неё.

— Да.

— И?

Я протянул письмо.

— Она хранила одно. На память. Как трофей.

Оксана взяла. Развернула. Прочитала — быстро, глазами скользя по строчкам.

— Сорок третий день, — сказала она. — Последнее.

— Я не получил ни одного.

— Знаю.

— Я не знал, что ты ждёшь. Что любишь. Что...

— Знаю.

Тишина.

Она смотрела на меня — этими глазами, которые я не узнавал и узнавал одновременно. Холодные снаружи. Горячие внутри.

— Я отрёкся от неё, — сказал я. — Навсегда. Завтра мои юристы начнут процесс. Она ответит — за всё.

— А Крашевские?

— Тоже. У меня есть доказательства. Ты собрала — я добью.

Она кивнула. Медленно, принимая.

— Хорошо.

— Оксана...

— Мирослава.

— Оксана, — повторил я. — Ты — Оксана. Моя жена. Мать моего сына. И мне плевать, сколько масок ты надела за эти годы. Под ними — ты. Та, которую я любил. Которую предал. Которую — потерял.

Я опустился на колени.

Перед ней — во второй раз за эти дни. Я, который никогда не вставал на колени. Ни перед кем.

— Я не прошу прощения, — сказал я. — Знаю — не заслужил. Но я прошу шанс. Один. Последний. Доказать, что могу быть другим. Что готов — на всё.

Она смотрела на меня сверху вниз.

В её глазах — боль, гнев, усталость. И что-то ещё. Что-то, чему я боялся давать имя.

— Встань, — сказала она.

Я встал.

— Ты сломал мне жизнь, — сказала она. — Не один — вместе с ними. Но — сломал. Это не забывается.

— Знаю.

— Я не уверена, что смогу простить. Когда-нибудь.

— Знаю.

— Но... — она замолчала. Отвернулась к окну. — Но я готова попробовать.

Сердце остановилось. Потом — рвануло с места.

— Что?

— Попробовать. Не простить — не сейчас. Но — идти дальше. Вместе.

— Почему?

Она обернулась.

— Потому что ненависть меня не греет. Пятнадцать лет — холодно. Хочу — тепла.

Я шагнул к ней. Осторожно, как к дикому зверю.

— Можно?

Она кивнула.

Я обнял её. Крепко, отчаянно. Прижал к себе — как не прижимал пятнадцать лет.

Она — позволила.

Не обняла в ответ — но позволила.

И это — больше, чем я заслужил.

Знаете, что такое надежда?

Не мечта — реальность. Не фантазия — возможность.

Надежда — это когда ты стоишь на краю пропасти, смотришь вниз, в черноту — и видишь свет. Далёкий, слабый, может — обманчивый.

Но — свет.

Я стоял, обнимая женщину, которую потерял. Которую нашёл. Которую — может быть, просто может быть — не потеряю снова.

До Нового года — двадцать пять дней.

Двадцать пять дней — чтобы разрушить империю лжи.

Двадцать пять дней — чтобы построить что-то новое.

На пепле старого.

Из пепла — свет.

Элина Время: Настоящее, середина декабря 2025

Я знала, что этот день придёт.

Где-то глубоко, в той части сознания, которую мы прячем от самих себя, — я знала. Пятнадцать лет ложь держалась на ниточках, на шёпотах, на молчании тех, кто знал правду.

Ниточки рвутся.

Всегда.

Рано или поздно.

Я сидела в своей галерее — среди картин, которые стоили миллионы, среди белых стен, которые я выстроила по кирпичику. Моя империя. Моя жизнь. Моя ложь.

Телефон зазвонил в три часа дня.

— Элина Эдуардовна? — голос незнакомый, официальный.

— Да.

— Следственный комитет. Вам необходимо явиться для дачи показаний. Завтра, девять утра. Адрес продиктую.

Трубка выскользнула из пальцев.

Я смотрела на неё — на полу, среди осколков моей жизни — и чувствовала, как мир рушится.

Первый звонок — отцу.

— Папа. Меня вызывают в Следственный комитет.

Молчание. Долгое, тяжёлое.

— Знаю, — сказал он. — Меня тоже.

— Что происходит?!

— Воронов. Он... он всё знает.

Кровь отхлынула от лица. Я схватилась за стол, чтобы не упасть.

— Как?!

— Она жива, Элина. Оксана. Она вернулась. И она — рассказала ему.

Мир остановился.

Закрутился.

Рухнул.

— Это невозможно, — прошептала я. — Зинаида говорила... свидетельство о смерти... прах...

— Подделка. Всё — подделка. Она отсидела срок и вышла. Два месяца назад.

Два месяца.

Мирослава Веснина. Партнёр Александра. Женщина с холодными глазами и пустой биографией.

Это была она.

Всё это время — она.

Рядом с моим мужем. В моей галерее. В моей жизни.

Меня вывернуло — прямо там, в кабинете, на дорогой ковёр.

Второй звонок — Александру.

Он не ответил.

Третий. Четвёртый. Пятый.

Молчание.

Я набрала Зинаиду.

— Да? — голос старухи — надломленный, чужой.

— Это правда?! Оксана жива?!

Пауза.

— Да.

— Почему ты не сказала мне?!

— Потому что сама узнала недавно. Александр приезжал. Он... — её голос сорвался. — Он отрёкся от меня.

Отрёкся.

От родной матери.

Ради неё. Ради детдомовки. Ради женщины, которую мы уничтожили.

— Что нам делать?! — закричала я.

— Не знаю.

— Как — не знаешь?! Ты всегда знала! Ты придумала этот план! Ты!

— План провалился, Элина. Пятнадцать лет назад нужно было убить её по-настоящему. Я была слишком мягкой.

Связь оборвалась.

Я стояла посреди галереи — среди картин, среди красоты, среди лжи — и понимала: всё кончено.

Страх пришёл позже.

Не испуг — тот мгновенный, острый. Не тревога — та фоновая, привычная.

Настоящий страх — тот, что ползёт по позвоночнику, когда видишь, как твоя жизнь рассыпается на осколки. Медленно, неотвратимо. И не можешь ничего сделать. Только смотреть. Только ждать.

Я боялась.

Впервые за пятнадцать лет — по-настоящему.

Не Следственного комитета — его можно купить. Не суда — судьи продаются. Не тюрьмы — даже там можно устроиться.

Я боялась её.

Оксаны.

Женщины, которую мы сломали. Которая выжила. Которая вернулась.

Что она хочет? Денег? Мести? Крови?

Всё вместе — наверное.

И я не знала, как остановить её.

Вечером — домой.

Особняк в Барвихе. Мой дом. Наш дом — с Александром, с Алисой.

Но когда я вошла — поняла: это больше не мой дом.

Его вещей — не было. Шкаф в спальне — полупустой. Кабинет — разобран. Даже запах его одеколона — исчез, как будто выветрили.

— Папа уехал, — голос за спиной.

Алиса.

Моя дочь. Четырнадцать лет. Стоит в дверях, смотрит на меня — большими карими глазами.

— Когда?

— Утром. Сказал — временно. Но я видела чемоданы.

Чемоданы.

Он ушёл. От меня. К ней.

— Мама, что происходит?

Я не знала, что ответить.

Как объяснить четырнадцатилетней девочке, что её мать — преступница? Что её отец — не её отец? Что вся её жизнь — ложь от первого дня до последнего?

— Ничего, милая. Папе нужно время.

— Время для чего?

— Для... разобраться.

Она смотрела на меня. Не верила. Дети — они чувствуют ложь. Особенно — ту, в которой выросли.

— Это из-за той женщины? Мирославы?

Меня прошило холодом.

— Откуда ты знаешь это имя?