Она достала из сумки газету. Положила на стол. Развернула.

— Читай.

Светская хроника. Фотография.

Саша. В смокинге. С бокалом шампанского. Рядом — женщина. Высокая, красивая, с каштановыми волосами. Её рука — на его плече. Он улыбается.

Элина. Элина Крашевская. Она работала в его компании. Я видела её пару раз — вежливая, приятная, ничего особенного. Ничего, за что можно было бы зацепиться.

Заголовок: «Наследник строительной империи и дочь медиамагната: новая пара сезона».

— Не понимаю... — мой голос был чужим. Далёким. Мёртвым. — Это...

— Он подал на развод, — сказала Зинаида. Голос — ровный, почти ласковый. Так говорят с умирающими. — Бумаги у адвоката. Подпишешь — или нет, без разницы. Через полгода разведут автоматически.

— Нет.

— Да.

— Нет! Это неправда! Он любит меня! Я ношу его ребёнка!

Зинаида улыбнулась. Этой её улыбкой — тонкой, ядовитой, от которой хотелось содрать с себя кожу.

— Его ребёнка? — она склонила голову набок. — Милая, он всё знает. Мы все знаем. Твои измены. Твои кражи. Ты получила то, что заслужила.

— Я не изменяла! Я ничего не крала!

— Это расскажешь судье. Хотя вряд ли он поверит. Доказательства — железные. Подписи, счета, свидетели. Всё как полагается.

Она встала. Поправила пальто. Одёрнула перчатки — тонкие, кожаные, наверняка стоят больше, чем я зарабатывала за месяц.

— Я предупреждала его, — сказала она. — С самого начала. Детдомовская кровь. Нищета. Безродность. Это в генах, это не вытравишь. Ты можешь надеть дорогое платье, жить в хорошей квартире, но внутри ты всегда останешься тем, что есть. Грязью. Которая липнет к чужим ботинкам.

Я молчала. Не могла говорить. Горло сжалось так, что не проходил воздух.

— Не пиши ему больше, — добавила она уже от двери. — Он не читает. Я сжигаю твои письма, не распечатывая.

Она ушла.

Дверь закрылась.

Я осталась одна — с газетой, с его фотографией, с её рукой на его плече.

Говорят, у каждого человека есть предел.

Точка, после которой ломается что-то внутри. Хрустит, как кость. Рвётся, как сухожилие. Гаснет, как свет.

Я нашла свою точку в ту минуту.

Сидела в комнате для свиданий, смотрела на его улыбку — ту самую, которую любила, ради которой жила — и чувствовала, как что-то умирает внутри. Медленно, тихо, необратимо.

Он подал на развод.

Он знает о моих изменах.

Которых не было.

Он знает о моих кражах.

Которых не было.

Кто-то ему показал доказательства. Кто-то сплёл паутину лжи — идеальную, непробиваемую. И он поверил. Не мне — им. Не своей жене — чужим людям.

Он обещал: «Я никогда вас не предам».

Он обещал: «Ты от меня не избавишься».

Он обещал, обещал, обещал.

А обещания — это просто слова. Воздух. Ничто.

Меня вернули в камеру.

Марго посмотрела на моё лицо и ничего не спросила. Молча подвинулась, освобождая место на нарах. Молча протянула кружку с чаем — тёплым, почти горячим. Роскошь.

— Пей.

Я выпила. Не чувствуя вкуса. Не чувствуя ничего.

— Муж? — спросила она наконец.

— Бывший.

Одно слово. Короткое. Окончательное.

— Не придёт?

— Нет.

Она кивнула. Будто знала. Будто все здесь знали — с первого дня.

— Добро пожаловать в клуб, куколка.

Той ночью я лежала на нарах и смотрела в потолок.

Алёша толкался — слабо, тревожно. Будто чувствовал, что что-то изменилось. Что мама стала другой. Что мир стал другим.

— Прости, маленький, — прошептала я. — Прости, что так вышло.

Папы не будет. Папа нас бросил. Папа выбрал другую женщину — красивую, с хорошей фамилией, с нужными связями. Не сироту. Не детдомовку. Не грязь на его ботинках.

Зинаида была права. С самого начала была права.

Детдомовские не выбираются. Нас просто подпускают близко — поиграть в нормальную жизнь. А потом возвращают на место.

Я положила обе руки на живот. Почувствовала Алёшу — маленького, беззащитного. Моего. Единственного.

— Ничего, — сказала я вслух. — Справимся. Мы с тобой справимся. Нам никто не нужен. Слышишь? Только ты и я. Мы выберемся. Я обещаю.

Я обещаю.

Это были первые слова, которые я сказала без него. Без мысли о нём. Без надежды на него.

Первые слова новой жизни.

Страшной. Холодной. Но — моей.

Есть боль, от которой кричат.

Есть боль, от которой плачут.

А есть боль, от которой замолкают.

Я замолчала.

Но внутри — там, где раньше жила любовь — начало расти что-то другое. Тёмное, холодное, терпеливое.

Я ещё не знала ему имени.

Потом узнаю.

Ненависть.

Оксана

Тишина бывает разной.

Бывает тишина перед рассветом — мягкая, обещающая, полная надежды. Бывает тишина после грозы — усталая, очищенная, пахнущая озоном. Бывает тишина между двумя ударами сердца — короткая, как вздох.

А бывает тишина, в которой ты тонешь. Медленно, беззвучно. Когда мир продолжает существовать, люди продолжают говорить, а ты — не слышишь. Ничего. Никого. Только гул в голове, похожий на шум моря в ракушке.

Только это не море. Это пустота.

После визита Зинаиды я перестала ждать.

Сорок три письма — без ответа. Сорок три дня — без свидания. Сорок три ночи — без сна, с его именем на губах, как с молитвой.

И одна газета. Одна фотография. Одна улыбка на чужом лице.

Этого оказалось достаточно.

Человек может вынести многое. Боль, голод, страх, унижение. Мы созданы для выживания — это вшито в нас на уровне ДНК. Детдомовские знают это лучше других. Мы выживаем там, где другие ломаются. Мы встаём там, где другие сдаются.

Но есть одна вещь, которую вынести невозможно.

Предательство того, кому ты отдал всё.

Дни потеряли форму.

Они сливались в одну бесконечную серую массу — подъём, баланда, прогулка в бетонном колодце, снова баланда, отбой. Я механически выполняла всё, что требовали. Ела, хотя не чувствовала вкуса. Спала, хотя не отдыхала. Дышала, хотя не жила.

Марго смотрела на меня с чем-то похожим на беспокойство.

— Эй, куколка. Ты как?

— Нормально.

— Врёшь.

Я не отвечала. Что тут скажешь? Что я умерла внутри? Что на месте сердца теперь — чёрная дыра, которая засасывает всё живое? Что единственное, что держит меня на плаву — толчки под рёбрами, маленькие ножки, которые напоминают: мама, я здесь, мама, держись?

— Ребёнку надо, чтобы ты была в порядке, — сказала Марго. — Забей на мужика. Они все суки. Но пузо — это твоё. Это никто не отнимет.

Никто не отнимет.

Я положила руку на живот. Алёша толкнулся — слабо, будто тоже устал.

— Прости, маленький, — прошептала я. — Мама соберётся. Обещаю.

Я не знала тогда, что некоторые обещания невозможно сдержать.

Суд назначили на март.

Три месяца в СИЗО. Три месяца в камере на двенадцать метров. Три месяца без неба, без солнца, без воздуха, который не провонял бы хлоркой и страхом.

Живот вырос. Седьмой месяц. Алёша толкался всё реже — ему тесно, сказала тюремная врачиха при осмотре. Норма для третьего триместра. Не волнуйтесь.

Не волнуйтесь.

Я не волновалась. Я вообще ничего не чувствовала. Это было похоже на анестезию — когда тебе режут, а ты смотришь со стороны, отстранённо, равнодушно. Не твоё тело. Не твоя боль. Не твоя жизнь.

Адвокат — бесплатный, государственный, с усталыми глазами и портфелем, который помнил ещё советские времена — приходил дважды.

— Дело сложное, — говорил он. — Доказательства серьёзные. Подписи, счета, показания свидетелей.

— Я ничего не делала.

— Я вам верю. Но суд верит бумагам.

— Экспертиза подписи...

— Проведена. Заключение — подписи ваши.

— Это невозможно!

Он пожал плечами. Устало, равнодушно. Сколько таких, как я, сидели перед ним? Сколько кричали о невиновности? Для него это просто работа. Для меня — жизнь.