Он рассказывает. Медленно, глухо. Как узнал об аресте. Как мать показала доказательства. Как поверил. Как ненавидел меня — несколько месяцев. Как узнал о смерти — и мир рухнул.

— Я ходил на кладбище, — говорит он. — Каждую неделю. Приносил ромашки.

— Знаю. Я была там.

— Когда?

— В сентябре. Когда вышла.

Он смотрит на меня.

— Ты видела свою могилу.

— Да.

— Что чувствовала?

Я молчу. Думаю.

— Ничего, — говорю наконец. — Пустоту. Та женщина — мёртвая. По-настоящему. Её больше нет.

— А кто есть?

— Мирослава. Холодная. Расчётливая. С планом мести вместо сердца.

Он качает головой.

— Нет.

— Нет?

— Ты поцеловала меня. Под яблоней. Это была не Мирослава.

Меня прошивает током. Он прав. Чёрт возьми — прав.

Тот поцелуй — это была Оксана. Та девочка, которая любила его. Которая верила. Которую я хоронила пятнадцать лет — и не похоронила.

— Она жива, — говорит он. — Внутри тебя. Я её видел.

— Ты видел слабость.

— Я видел — тебя. Настоящую.

Тишина.

За окном — Москва. Огни, машины, жизнь. Мир, который продолжается — несмотря ни на что.

— Расскажи мне, — говорит он. — Про Алёшу. Про... про те шестнадцать минут.

Горло сжимается.

— Зачем?

— Потому что он — мой сын. И я хочу знать.

Я закрываю глаза.

Вижу — как вчера. Тюремную больницу, железную кровать, лампу над головой. Боль, которая разрывала тело. Крик — тонкий, слабый.

И — его. Маленького, красного, с серыми глазами.

— Он был красивым, — говорю я. — Похож на тебя. Глаза — твои. Подбородок с ямочкой — твой. Только нос — мой.

Александр слушает. Не перебивает.

— Он не плакал. Смотрел на меня — серьёзно, как будто понимал что-то. Держал меня за палец. Так крепко — для такого маленького.

Слёзы текут. Я не вытираю их.

— Я рассказывала ему сказку. Про воробья и великана. Не успела закончить. Его забрали — реанимировать. А потом... потом сказали, что сердце.

— Какое сердце?

— Врождённый дефект. Они не знали — нет оборудования. Он умер у них на руках.

Тишина.

Долгая, бесконечная.

— Я даже не успела попрощаться, — говорю я. — Не успела сказать, что люблю. Не успела...

Голос обрывается. Я плачу — впервые за годы, по-настоящему, навзрыд.

И — его руки. Вокруг меня. Он обнимает — осторожно, как что-то хрупкое. Как когда-то — давно, в другой жизни.

— Прости, — шепчет он. — Прости, прости, прости...

Я плачу в его плечо. Как не плакала пятнадцать лет. Вся боль, весь страх, вся ненависть — выходят наружу. Вместе со слезами, с криком, с дрожью.

Он держит меня.

Крепко, молча.

Как должен был — тогда.

Знаете, что такое прощение?

Не забвение — это невозможно. Не оправдание — это не нужно.

Прощение — это когда ты решаешь отпустить. Не ради того, кто причинил боль. Ради себя. Чтобы перестать нести груз, который не твой.

Я не простила его.

Ещё нет.

Может — никогда.

Но в ту ночь — в его руках, на полу своей квартиры, среди писем и фотографий — я сделала первый шаг.

Я позволила себе чувствовать.

Не ненависть — боль. Не месть — горе.

Настоящие эмоции — живые, человеческие.

Те, которые прятала пятнадцать лет.

Мы просидели до утра.

Он рассказывал — про свою жизнь. Про брак с Элиной, который был пустым с первого дня. Про дочь Алису, которая — не его. Про кольцо на цепочке, которое носил пятнадцать лет.

— Покажи, — сказала я.

Он расстегнул рубашку. Достал — цепочку, кольцо. Простое, золотое. Моё обручальное кольцо.

— Носил каждый день, — сказал он. — Ни разу не снимал.

Я взяла кольцо в руки. Посмотрела на гравировку внутри.

«О. + А. Навсегда».

— Навсегда, — прошептала я.

— Да.

Я отдала кольцо обратно. Он надел цепочку на шею.

— Что теперь? — спросила я.

— Не знаю.

— Месть ещё не завершена. Зинаида, Крашевский, Элина — они на свободе. Они живут своей жизнью, пока я...

— Мы разберёмся, — сказал он.

— Мы?

— Да. Вместе. Если ты позволишь.

Я смотрела на него. На человека, которого любила. Которого ненавидела. Которого — не знаю теперь — что.

— Почему?

— Потому что они обманули нас обоих. Украли нашу жизнь. Нашего сына. И я хочу, чтобы они заплатили.

Его голос — жёсткий, холодный. Я узнала этот голос. Голос человека, который готов на всё.

— Ты поможешь мне уничтожить свою мать? — спросила я.

Пауза.

— Да, — сказал он. — Она этого заслужила.

Рассвет.

Первые лучи солнца пробиваются сквозь окно. Москва просыпается — серая, зимняя, равнодушная.

До Нового года — двадцать шесть дней.

Двадцать шесть дней — чтобы закончить начатое.

Но теперь — не одна.

Вместе.

Странное чувство. Я разучилась доверять. Разучилась верить.

Но глядя на него — на его глаза, на его руки, на кольцо под рубашкой — я чувствую что-то. Что-то забытое. Что-то, чему боюсь давать имя.

— Оксана, — говорит он.

— Мирослава.

— Нет, — он качает головой. — Оксана. Ты — Оксана. Та, которую я любил. Которую потерял. Которую нашёл.

— Я изменилась.

— Я тоже.

— Я не та девочка, которую ты знал.

— Знаю. Но внутри — она. Та, которая рисовала котов на стаканчиках. Которая засыпала на моём плече. Которая верила в сказки.

Я отворачиваюсь.

Слёзы — снова. Чёртовы слёзы.

— Она умерла.

— Нет. Она спряталась. Глубоко, под бронёй. Но — жива.

Его рука — на моей щеке. Поворачивает лицо к себе.

— Я найду её, — говорит он. — Сколько бы времени ни понадобилось. Я её найду.

Я смотрю на него.

На человека, который предал меня. Который бросил. Который позволил мне гнить в тюрьме пятнадцать лет.

На человека, который любил меня. Который носил моё кольцо. Который плакал над моей могилой.

На человека, который — может быть, просто может быть — достоин второго шанса.

— Не обещай, — говорю я. — Ты уже однажды обещал. «Никогда не предам». Помнишь?

Он вздрагивает.

— Помню.

— И предал.

— Да.

— Так не обещай. Не надо слов. Докажи — делом.

Он кивает.

— Докажу.

Александр Время: Настоящее, декабрь 2025

Есть вещи, которые нельзя простить.

Я думал об этом, пока ехал к матери. Москва за окном — декабрьская, предпраздничная, увешанная гирляндами и огнями. Люди спешили по улицам с пакетами подарков, дети смеялись, снег падал крупными хлопьями.

А я ехал убивать.

Не буквально. Хотя — кто знает.

Рублёвка. Особняк, который я купил ей десять лет назад. Белые колонны, кованые ворота, охрана. Дом, достойный королевы.

Королевы лжи.

Охранник открыл ворота, не спрашивая. Я вошёл — без звонка, без предупреждения. Швырнул дверь так, что она ударилась о стену.

— Мать!

Мой голос — рёв раненого зверя. Он прокатился по мраморному холлу, отразился от стен, от потолка, от хрустальной люстры.

— Сашенька? — её голос сверху. С лестницы. — Что случилось?

Она спускалась — медленно, величественно. Шёлковый халат, жемчуг на шее, причёска — волосок к волоску. Семьдесят лет, а выглядит на пятьдесят. Деньги творят чудеса.

Но не со мной.

Я смотрел на неё — и видел чудовище. Впервые за всю жизнь — видел то, что она есть.

— Она жива, — сказал я.

Мать остановилась. На середине лестницы, рука на перилах.

— Кто?

— Не играй со мной. Оксана. Моя жена. Мать моего сына. Она — жива.

Пауза.

Долгая, тягучая. Я видел, как работает её мозг. Как она просчитывает варианты, ищет выход, готовит ложь.

— Сашенька, ты нездоров. Сядь, я вызову врача...

— Не смей!

Я ударил кулаком по стене. Боль прошила руку — острая, отрезвляющая.

— Не смей мне врать! Я видел её! Говорил с ней! Она рассказала — всё!