— Расскажите.

— Нет.

— Почему?

— Потому что больно.

Его голос — тихий, надломленный. Не голос бизнесмена. Голос человека, который всё ещё любит.

Меня.

Он всё ещё любит меня.

Мёртвую. Преданную. Забытую.

Ненависть вспыхивает — и тут же гаснет. Остаётся что-то другое. Что-то, чему я не хочу давать имени.

— Иногда, — говорю я медленно, — боль — это всё, что нам остаётся от любви. Единственное доказательство, что она была настоящей.

Он смотрит на меня. Долго, молча.

— Вы странная женщина, Мирослава Веснина.

— Знаю.

— И опасная.

— Тоже знаю.

Он улыбается. Впервые за вечер — по-настоящему.

— Мне это нравится.

Ночью — снова бессонница.

Я лежу в темноте и думаю о нём.

О его глазах — тех же, что пятнадцать лет назад. О его голосе — том же, что шептал мне на ухо: «Я люблю тебя, воробей». О его руках — тех же, что держали меня.

Он не изменился.

Постарел, поседел, ожесточился — но внутри остался прежним. Человеком, который любил. Который верил. Который был обманут.

Как и я.

Мы оба — жертвы. Оба — сломаны. Оба — преданы.

Разница только в одном.

Я знаю правду.

Он — нет.

И когда узнает...

Что тогда?

Простит ли — тех, кто солгал?

Простит ли — себя?

Я не знаю.

Но скоро — узнаю.

Александр Время: Настоящее, конец ноября 2025

Я схожу с ума.

Другого объяснения нет. Сорок пять лет, владелец империи, человек, который контролирует всё — и я схожу с ума из-за женщины.

Не из-за жены. Не из-за любовницы. Из-за делового партнёра, которого знаю меньше двух месяцев.

Мирослава Веснина.

Я думаю о ней постоянно. Просыпаюсь — и первая мысль о ней. Засыпаю — и последняя. Между совещаниями, между звонками, между вдохами — она. Её лицо. Её голос. Её руки — тонкие, с длинными пальцами, которые двигаются так знакомо.

Это ненормально.

Это опасно.

Это — единственное, что заставляет меня чувствовать себя живым.

Ноябрь подходит к концу. Москва готовится к зиме — серая, промозглая, с первым снегом, который тает, не долетая до земли. Я еду на встречу с ней — третью за неделю, пятую за месяц. Формально — обсуждаем проект. Фактически...

Фактически — я ищу любой повод, чтобы увидеть её.

Ресторан. Наш ресторан — так я уже думаю о нём. Тот же столик, тот же вид, тот же официант.

Она ждёт. Сидит у окна, смотрит на улицу. Профиль — чёткий, как вырезанный из камня. Платиновые волосы, тёмное платье. Ни украшений, ни макияжа — только она сама. Этого достаточно.

Я останавливаюсь у входа. Смотрю на неё — пока она не видит.

И чувствую то, чего не чувствовал пятнадцать лет.

Голод.

Не сексуальный — другой. Голод по чему-то настоящему. По взгляду, который видит тебя насквозь. По голосу, который говорит правду. По человеку, рядом с которым ты — не маска.

Оксана давала мне это.

Потом она умерла.

И я перестал чувствовать.

А теперь — снова. Из-за женщины, которую едва знаю. Которая появилась из ниоткуда. Которая смотрит так, будто знает обо мне всё.

Это пугает.

И притягивает — до дрожи в коленях.

— Опаздываете, Александр Дмитриевич.

Её голос — низкий, с хрипотцой. Как всегда.

— Пробки.

— Ложь.

Я сажусь напротив. Она смотрит на меня — прямо, без улыбки.

— Вы стояли у входа три минуты. Я видела.

Чёрт.

— Любовались? — спрашивает она. В голосе — ирония.

— Думал.

— О чём?

— О вас.

Пауза. Она не отводит взгляда. Не смущается. Просто смотрит.

— И к какому выводу пришли?

— Что вы — загадка.

— Все женщины — загадки.

— Не все. Большинство — открытые книги. Предсказуемые, простые. Вы — нет.

Она берёт бокал. Вино — красное, густое. Подносит к губам, не пьёт.

— Может, я просто хорошо притворяюсь.

— Может. Но я не думаю.

— Почему?

— Потому что притворщики не смотрят так.

— Как?

— Как люди, которые много страдали.

Её рука дрогнула. Вино плеснуло к краю бокала. Она поставила его — медленно, осторожно.

— Вы слишком наблюдательны, Александр Дмитриевич.

— Только с вами.

Снова пауза. Снова — этот взгляд. Я чувствую его кожей, костями, нутром. Он проходит насквозь, выворачивает наизнанку.

— Зачем вам это? — спрашивает она тихо.

— Что?

— Знать меня. По-настоящему.

Я молчу. Думаю. Честный ответ — или безопасный?

— Потому что рядом с вами я чувствую себя живым, — говорю я наконец. — Впервые за очень долгое время.

Её лицо не меняется. Но что-то мелькает в глазах — быстро, как вспышка. Боль? Гнев? Надежда?

Я не успеваю понять.

Она отворачивается к окну.

— Это опасно, — говорит она.

— Знаю.

— Для нас обоих.

— Знаю.

— И всё равно...

— Да. Всё равно.

Мы не обсуждаем бизнес.

Сидим, пьём вино, разговариваем — о книгах, о музыке, о городах, которые видели. Она много путешествовала — говорит. Я не уверен, что это правда. В её историях — пробелы, которые она заполняет слишком гладко.

До 2010 года — пустота.

Моя служба безопасности нашла это. Никаких следов, никаких записей. Как будто её не существовало.

— Где вы были до 2010 года? — спрашиваю я вдруг.

Она замирает. На секунду — не больше.

— Путешествовала.

— Пятнадцать лет?

— Пятнадцать лет.

— Без следов? Без документов? Без единой фотографии в интернете?

Пауза. Долгая, тяжёлая.

— Вы проверяли меня, — говорит она. Не вопрос — констатация.

— Да.

— Нашли что-то интересное?

— Пустоту. Это интереснее всего.

Она берёт бокал. Допивает вино — одним глотком.

— Некоторые люди исчезают, Александр Дмитриевич. По разным причинам. Иногда — по своей воле. Иногда — нет.

— И какой ваш случай?

Она смотрит на меня. Долго, прямо.

— Второй.

Меня прошивает холодом. Кости ломит, горло пересыхает.

— Что случилось?

— Долгая история.

— У меня есть время.

— У меня — нет.

Она встаёт. Берёт сумку.

— Спасибо за вечер.

— Мирослава...

— Не нужно, — говорит она. — Не спрашивайте больше. Пожалуйста.

Она уходит.

Я смотрю ей вслед — на прямую спину, на уверенную походку, на платиновые волосы.

И понимаю: она что-то скрывает. Что-то большое, тёмное, страшное.

И мне — плевать.

Я всё равно хочу её.

Ночью — снова бессонница.

Элина спит рядом. Я лежу и смотрю в потолок.

Думаю о Мирославе. О её голосе, когда она сказала: «Некоторые люди исчезают... иногда — не по своей воле».

Что это значит? Тюрьма? Болезнь? Плен?

Что могло держать женщину невидимой пятнадцать лет?

Я не знаю.

И почему-то — это не отталкивает меня. Наоборот.

Мы все носим шрамы. Мои — невидимы, но глубоки. Может, её — тоже.

Может, именно поэтому мы узнаём друг друга. Раненые видят раненых. Сломанные — сломанных.

Я встаю. Иду в кабинет. Наливаю виски.

Смотрю на фотографию Оксаны — ту, что спрятана за книгами. Её улыбка, её глаза, её руки.

— Прости, — шепчу я.

За что — прости? Не знаю. За то, что думаю о другой? За то, что хочу жить? За то, что устал любить мёртвую?

Пятнадцать лет.

Пятнадцать лет я хранил верность призраку. Ходил на кладбище, носил кольцо, отталкивал живых.

И что получил взамен?

Пустоту. Одиночество. Брак без любви.

Может, пора отпустить?

Рука тянется к груди. К цепочке. К кольцу под рубашкой.

Я не снимаю его. Ещё нет.

Но впервые за пятнадцать лет — думаю об этом.

Следующая встреча — через три дня. Загородный клуб. Корпоративное мероприятие — партнёры, инвесторы, деловые переговоры.

Она приглашена как партнёр.