С болью.

С надеждой.

— Здравствуй, Элина, — сказала она.

— Здравствуй.

Она села напротив. Александр — рядом с ней.

Я — одна. По другую сторону стола.

Как обвиняемый — перед судьями.

— Зачем ты позвала меня?

— Потому что хочу закончить.

— Закончить — как?

Она смотрела на меня. Холодно, оценивающе.

— Пятнадцать лет я ненавидела тебя. Каждый день. Каждую ночь. Ты была — причиной всего. Моей боли, моего одиночества, смерти моего сына.

Я не ответила. Нечего было отвечать.

— Но теперь... теперь я устала ненавидеть. Это — тяжело. Разъедает изнутри. Не даёт жить.

— Что ты хочешь?

— Правду. Вслух. При нём.

Она кивнула на Александра.

— Расскажи ему — всё. Что ты сделала, как, зачем. Без оправданий, без лжи. Просто — правду.

Я смотрела на неё. На женщину, которую уничтожила.

И видела — она не шутит.

Не угрожает.

Просто — просит.

Правду.

И я рассказала.

Всё — с самого начала.

Как увидела его — на приёме у отца. Как влюбилась — с первого взгляда. Как узнала, что он женат — и решила: это не помеха.

Как нашла Зинаиду. Как они составили план. Как отец помог — связями, деньгами, людьми.

Как подделывали подписи. Как открывали счета. Как подбрасывали улики.

Как арестовывали её — беременную, испуганную, не понимающую — за что?

Как показывали ему — доказательства. Фальшивые, но убедительные.

Как ждали — пока он поверит. Пока отвернётся. Пока забудет.

Как радовались — когда узнали о её смерти.

— Я праздновала, — сказала я. — В тот вечер. Открыла шампанское. Одна, в своей квартире. Потому что — победила.

Александр смотрел на меня. С отвращением, с болью, с чем-то ещё — чему я не знала названия.

— Ты — не человек, — сказал он.

— Знаю.

— Пятнадцать лет. Ты спала рядом со мной. Улыбалась. Говорила — люблю. И всё это время — знала.

— Да.

— Как ты могла жить с этим?

Я молчала. Думала.

— Привыкла, — сказала наконец. — К любому можно привыкнуть. Даже — к себе.

Оксана слушала.

Молча, не перебивая. Лицо — неподвижное, как маска.

Когда я закончила — она встала. Подошла к окну.

— Спасибо, — сказала она. — За правду.

— И что теперь?

— Теперь — суд. Ты, твой отец, Зинаида. Всё по закону.

— Я сяду в тюрьму?

— Скорее всего.

Я кивнула. Приняла.

— А Алиса?

Оксана обернулась.

— При чём тут Алиса?

— Она — невинна. Не знала ничего. Не участвовала. Она — ребёнок.

— Знаю.

— Не наказывай её за меня. Пожалуйста.

Оксана смотрела на меня. Долго, изучающе.

— Я не собираюсь наказывать детей за грехи родителей, — сказала она. — Моего сына — уже нет. Не хочу, чтобы другой ребёнок страдал.

Я почувствовала — слёзы. Горячие, непрошеные.

— Спасибо.

— Не благодари. Это — не для тебя. Для неё.

Она повернулась к Александру.

— Идём. Здесь закончили.

Они ушли.

Вместе.

А я осталась — одна. Со своей правдой, со своей виной, со своим будущим.

Которого — почти не осталось.

Александр Время: Настоящее, 23 декабря 2025

Есть места, куда невозможно приехать готовым.

Сколько бы ты ни готовился — слова, которые скажешь, слёзы, которые сдержишь, лицо, которое сохранишь — всё рассыпается. В прах. В пепел. В ничто.

Тюремное кладбище при ИК-7 было именно таким местом.

Мы ехали четыре часа. Москва — Нижний — дальше, по разбитым дорогам, мимо деревень с покосившимися заборами, мимо лесов, укутанных снегом. Декабрьское солнце висело низко, холодное и равнодушное.

Оксана молчала всю дорогу. Смотрела в окно, на проносящиеся пейзажи. Я не мешал. Есть молчание, которое нельзя нарушать.

За нами — грузовик. Памятник. Белый мрамор, ангел с опущенными крыльями. Я заказал его три недели назад — лучшие мастера, срочная работа, деньги не имели значения.

Деньги никогда не имели значения.

Только — поздно понял.

Ворота колонии — те же, через которые она выходила три месяца назад. Ржавые, с облупившейся краской. За ними — серые стены, колючая проволока, бараки.

Её ад. Пятнадцать лет.

— Не смотри так, — сказала она.

— Как?

— С жалостью. Я не хочу жалости.

— Это не жалость. Это...

Я не закончил. Не знал — что.

Боль? Вина? Ужас от того, что она пережила — пока я жил в особняке, ел в ресторанах, спал в мягкой постели?

Всё вместе.

Нас пропустили. Специальное разрешение — от начальника колонии, от кого-то выше. Деньги решают всё. Даже доступ к мёртвым.

Дорога вела за периметр. Поле, берёзы, тишина. И — ряды. Бесконечные ряды деревянных колышков с номерами.

Сектор для некрещёных.

Я остановил машину. Вышел.

Холод ударил в лицо — злой, декабрьский. Снег хрустел под ногами. Тишина — такая плотная, что давила на уши.

Здесь лежали дети.

Нерождённые, мертворождённые, умершие в первые часы. Дети заключённых — тех, кому не повезло родить за решёткой.

Мой сын — среди них.

Алексей Александрович Воронов. Шестнадцать минут жизни. Колышек номер сто сорок семь.

Оксана шла впереди.

Уверенно, не сбиваясь. Она помнила дорогу. Конечно — помнила. Наверное, видела её во сне каждую ночь.

Я шёл за ней. Смотрел на её спину — прямую, напряжённую. На её волосы — платиновые, короткие. На её руки — сжатые в кулаки.

Она не плакала.

Ещё нет.

Ряд сто сорок. Сто сорок пять. Сто сорок шесть.

Сто сорок семь.

Она остановилась.

Я — рядом.

Колышек.

Почерневший, покосившийся. Номер — вырезан ножом, почти стёрся от времени и непогоды. Вокруг — снег, мёрзлая земля, тишина.

Вот и всё.

Вся жизнь моего сына — колышек с номером.

Меня скрутило. Ноги подкосились, я упал на колени — прямо в снег, прямо перед этим жалким куском дерева.

— Прости, — прошептал я. — Прости меня, сынок.

Слова — пустые, бессмысленные. Он не слышит. Никогда не слышал.

Он не знал моего голоса. Не знал моего лица. Не знал, что у него есть отец — который где-то там, далеко, живёт свою жизнь, пока его мать рожает в тюремной больнице.

— Я не знал, — говорил я. — Клянусь — не знал. Мне сказали, что мама умерла. Что ты умер вместе с ней. Я хоронил пустую урну. Плакал над ней. Приносил цветы.

Голос срывался. Слёзы текли — горячие, солёные, замерзали на щеках.

— Но это — не оправдание. Я должен был проверить. Должен был приехать. Должен был — быть там. С вами. Рядом.

Рука нашла колышек. Я сжал его — старое дерево, холодное, мёртвое.

— Прости. Если можешь. Если — там, где ты сейчас — умеют прощать.

Оксана стояла рядом.

Молча. Не двигаясь.

Я поднял голову. Посмотрел на неё.

Её лицо — мокрое от слёз. Она плакала — беззвучно, не вытирая. Слёзы текли по щекам, замерзали на подбородке.

— Он был красивым, — сказала она. — Ты бы гордился.

— Расскажи мне. Ещё раз. Всё, что помнишь.

Она закрыла глаза.

— Серые глаза. Твои. Курносый нос. Мой. Ямочка на подбородке. Твоя. Пальцы — длинные, тонкие. Как у пианиста.

Я слушал. Впитывал каждое слово.

— Он не плакал, когда родился. Только смотрел. Как будто запоминал. Как будто знал, что времени мало.

— Шестнадцать минут.

— Шестнадцать минут. Я считала потом. Каждую секунду — в голове. Девятьсот шестьдесят секунд. Вся его жизнь.

Она опустилась рядом со мной. На колени, в снег.

— Я рассказывала ему сказку. Про воробья и великана. Не успела закончить.

— Расскажи сейчас.

Она посмотрела на меня. В её глазах — боль, и что-то ещё. Что-то, похожее на благодарность.

— Жил-был маленький воробей, — начала она. — Он был совсем один — ни мамы, ни папы, ни гнезда. Но однажды он встретил великана...

Её голос дрожал. Но она продолжала.