Лицо матери изменилось. Маска упала — на секунду, не больше. Но я увидел. Страх. Настоящий, животный страх.
— Это невозможно, — сказала она. — Она умерла...
— Нет. Ты — врала. Пятнадцать лет — врала. Свидетельство о смерти, урна с прахом, могила — всё ложь!
— Саша...
— Сколько писем?!
Она вздрогнула.
— Что?
— Сколько писем она написала мне?! Сколько ты сожгла?!
Тишина.
Мать стояла на лестнице — белая, как мрамор под её ногами. Руки сжимали перила так, что побелели костяшки.
— Отвечай!!!
— Сто сорок три.
Три слова. Тихих, мёртвых.
Меня качнуло. Я схватился за стену, чтобы не упасть.
Сто сорок три письма.
Сто сорок три дня, когда она ждала меня. Верила в меня. Любила меня.
И я не получил — ни одного.
— Почему?
Мой голос — чужой. Хриплый, надломленный.
— Почему ты это сделала?
Мать спустилась. Медленно, держась за перила. Села в кресло в холле — тяжело, как старуха.
— Ради тебя, — сказала она. — Всё — ради тебя.
— Ради меня?!
— Да. Она была — никто. Детдомовка, нищета, грязь. Ты заслуживал лучшего.
— Я любил её!
— Любовь проходит. Деньги, положение, репутация — остаются.
Я смотрел на неё. На женщину, которая родила меня. Вырастила. Воспитала.
На чудовище в человеческой коже.
— Ты уничтожила мою жизнь, — сказал я. — Нашу жизнь. Моего сына.
— Какого сына?
— Алёшу. Он родился в тюремной больнице. Прожил шестнадцать минут. Умер у неё на руках — потому что там не было нормального оборудования!
Лицо матери не изменилось. Ни тени сожаления, ни тени вины.
— Я не знала про ребёнка.
— Не знала?! Или — не хотела знать?!
— Какая разница? Ребёнок детдомовки...
Я ударил.
Не её — стену рядом. Кулак прошёл сквозь гипсокартон, застрял в перекрытии. Боль — острая, разрывающая — пронзила руку.
— Это был мой сын!!! Мой!!! Воронов!!! С моей кровью, с моими глазами, с моим именем!!!
Мать смотрела на меня — холодно, оценивающе.
— Ты истеришь, — сказала она. — Как в детстве.
— Нет. Не как в детстве. В детстве я плакал, когда ты забирала игрушки. Теперь — ты забрала мою жизнь.
Я выдернул руку из стены. Кровь текла по пальцам, капала на мраморный пол.
— Рассказывай, — сказал я. — Всё. С самого начала. И если соврёшь хоть слово...
— Что? Ударишь меня?
— Нет. Отправлю в тюрьму. В ту же колонию, где сидела она. Посмотрим, как тебе понравится.
Её глаза расширились.
— Ты не посмеешь...
— Посмею. Не сомневайся.
Она рассказала.
Всё — с самого начала.
Как ненавидела Оксану. С первого дня, с первой встречи. Детдомовка, нищета, грязь под ногтями — в её доме, рядом с её сыном, на её месте.
Как нашла союзницу — Элину Крашевскую. Девочку из хорошей семьи, с нужными связями, с правильной кровью.
Как они разработали план. Эдуард Крашевский помог — его люди в прокуратуре, его деньги, его связи. Подделать подписи, открыть счета, подбросить улики — дело техники.
Как организовали арест. Четвёртого января — когда я был в Питере. Специально. Чтобы я не успел вмешаться.
Как показывали мне доказательства. Подписи, счета, фотографии с «любовником» — постановочные, с нанятым актёром.
Как сжигали письма. Каждое утро — новый конверт. Каждое утро — огонь в камине.
Как организовали фальшивую смерть. Когда узнали, что она родила и ребёнок умер — поняли: это шанс. Эдуард подкупил администрацию колонии. Врач выписал свидетельство о смерти роженицы. Урну с чужим прахом прислали мне. Оксану перевели в другой барак — под другим именем, под другим номером. Документы уничтожили. Для всего мира — она умерла.
— Сто сорок три, — повторила она. — Я считала письма.
— Зачем?!
— Чтобы знать, когда она сломается. Когда перестанет писать.
Меня вывернуло. Буквально — я едва добежал до туалета.
Моя мать. Моя родная мать. Считала письма — как охотничьи трофеи. Ждала, когда жертва сдохнет.
— Одно я сохранила, — сказала она, когда я вернулся.
— Что?
— Последнее. На память.
Меня затрясло.
— Где оно?
— В кабинете. В сейфе.
— Открывай.
Сейф — в стене за картиной. Классика. Мать набрала код — пальцы дрожали, она ошиблась дважды.
Дверца открылась.
Внутри — документы, деньги, драгоценности. И — конверт. Жёлтый, помятый, с тюремным штампом в углу.
Я взял его. Руки тряслись так, что не мог вскрыть.
— Дай.
Мать протянула ножницы. Я обрезал край.
Внутри — листок. Тетрадный, в клетку. Её почерк — знакомый, любимый, забытый.
Я начал читать.
«Саша, любимый мой.
Сорок третий день. Сорок третье письмо. Ты не отвечаешь. Я не знаю почему. Может, письма не доходят? Может, ты не получаешь их?
Сегодня приходила твоя мать. Показала газету — ты с Элиной. «Новая пара сезона». Сказала, что ты подал на развод. Что знаешь про мои измены.
Саша, я не изменяла тебе. Никогда. Ни разу. Даже мыслью. Ты — единственный мужчина, которого я любила. Единственный, которого буду любить.
Если ты читаешь это — знай: я не крала денег. Не подписывала тех бумаг. Меня подставили — кто и зачем, не знаю. Но я невиновна. Клянусь тебе — всем, что у нас есть. Было.
Алёша толкается. Сильно, как будто знает что-то. Он вырос — я чувствую. Скоро родится. Здесь, в тюрьме, без тебя.
Я хочу, чтобы ты знал: что бы ни случилось, я не жалею. Ни о чём. Ни о нашей встрече, ни о нашей любви, ни о нашем сыне. Ты дал мне всё, о чём я мечтала — дом, семью, любовь. Пусть ненадолго — но это было.
Если ты решил уйти — я пойму. Не прощу, но пойму. Ты человек, ты ошибаешься, ты веришь тем, кого любишь.
Только знай: я буду ждать. Здесь, там, везде. Буду ждать — пока дышу.
Твоя Оксана. Твой воробей.
P.S. Если когда-нибудь встретишь нашего сына — расскажи ему про меня. Расскажи, что мама любила его. Больше жизни».
Я не помню, как оказался на полу.
Просто — стоял, читал, а потом — сидел на коленях, прижимая письмо к груди.
Её голос. Её слова. Её любовь — живая, настоящая, неубитая.
Сорок третий день. Она ещё верила. Ещё ждала. Ещё любила.
А я — женился на другой.
— Саша...
Голос матери — где-то далеко. В другом измерении.
— Уходи.
— Что?
— Уходи из моей жизни. Навсегда.
Я поднял голову. Посмотрел на неё — на женщину, которая родила меня.
— Ты мне больше не мать. С этой минуты — ты мне никто.
— Ты не можешь...
— Могу. И сделаю. Завтра мои юристы лишат тебя всего — этого дома, денег, акций компании. Ты останешься ни с чем.
— Саша! Я — твоя мать!
— Нет. Моя мать умерла. Пятнадцать лет назад. Когда сожгла первое письмо.
Я встал. Ноги не держали — но я встал.
— Документы о заговоре — у меня. Доказательства подлога, показания свидетелей, финансовые следы. Всё.
Лицо матери — серое, осунувшееся.
— Откуда?..
— Оксана собирала. Пятнадцать лет. В тюрьме — много времени для расследований.
— Саша, пожалуйста...
— Я дам тебе выбор. Первый — ты признаёшь вину публично. Пресс-конференция, заявление, полное раскаяние. Может быть, тогда — условный срок.
— А второй?
— Второй — суд. С полным набором обвинений. И колония — та же, где сидела она. Посмотрим, как тебе понравятся нары.
Она смотрела на меня — с ужасом, с ненавистью, с непониманием.
— Ты выбираешь её. Эту... детдомовку. Вместо родной матери.
— Да, — сказал я. — Выбираю. Потому что она — человек. А ты — нет.
Я повернулся к выходу.
— Саша! — её крик за спиной. — Саша, подожди!
Я не обернулся.
Дверь закрылась за мной.
Навсегда.
Я сидел в машине — долго, не знаю сколько. Смотрел на письмо в руках.
Её почерк. Знакомый, любимый. Круглые буквы, завитушки на «д» и «б». Так она писала мне записки — когда мы жили вместе. «Ушла за молоком». «Люблю тебя». «Жду к ужину».
