Она открыла дверь, посмотрела на моё лицо и ничего не спросила. Просто впустила. Налила водки. Села рядом.

— Что случилось?

— Я его поцеловала.

Пауза.

— И?

— И... — голос сорвался. — И не смогла.

— Чего не смогла?

— Ненавидеть.

Марго молчала. Смотрела на меня — тяжёлым, понимающим взглядом.

— Это плохо, — сказала она наконец.

— Знаю.

— Ты пятнадцать лет строила этот план.

— Знаю.

— И теперь — что?

Я не ответила. Потому что не знала.

Пятнадцать лет я жила ненавистью. Она была моим топливом, моей целью, моим смыслом. Каждое утро я просыпалась с его именем на губах — и оно было проклятием. Каждую ночь я засыпала с его лицом перед глазами — и оно было мишенью.

А потом — один поцелуй.

И ненависть рассыпалась, как пепел.

Я провела у Марго два дня.

Не спала, не ела, не жила. Лежала на диване и смотрела в потолок. Считала трещины — как в камере. Привычка, которую не вытравишь.

На третий день — звонок.

— Он знает, — голос Марго — напряжённый, острый.

— Что?

— Кто-то слил информацию. Он знает, что ты — Оксана.

Мир остановился.

— Кто слил?

— Не знаю. Копаем.

— Где он сейчас?

— У твоей квартиры. Сидит под дверью. Уже сутки.

Сутки.

Он сидит под моей дверью — сутки.

Как я когда-то ждала его. В СИЗО, в колонии, в тюремной больнице. Сорок три письма, ни одного ответа. Сорок три дня, ни одного свидания.

А теперь — он ждёт.

Ирония.

Или — справедливость?

Я возвращаюсь домой.

Еду на такси, смотрю на Москву за окном. Город украшен к Новому году — гирлянды, ёлки, огни. До праздника — меньше месяца. Люди готовятся — покупают подарки, планируют застолья, загадывают желания.

Я — не готовлюсь.

Я — умираю.

Медленно, по частям. С каждым километром до дома — что-то отваливается внутри. Кусок брони, которую я строила пятнадцать лет. Осколок маски, которую носила. Фрагмент ненависти, которая держала на плаву.

Что останется, когда всё отвалится?

Не знаю.

Боюсь узнать.

Он сидит на полу у моей двери.

Спиной к стене, ногами к лестнице. Пальто — дорогое, измятое. Волосы — растрёпаны. Лицо — серое, осунувшееся.

Он не спал. Не брился. Не уходил.

Сутки — под моей дверью.

Я останавливаюсь на лестничной площадке. Смотрю на него сверху вниз.

Он поднимает голову.

Наши глаза встречаются.

И происходит то, чего я боялась.

Узнавание. Не зрительное — душевное. Когда смотришь на человека и видишь не лицо, не одежду, не возраст — а суть. То, что внутри. То, что не меняется — сколько бы лет ни прошло.

Он смотрит на меня — и видит.

Впервые за всё это время — по-настоящему видит.

— Оксана, — говорит он.

Одно слово. Моё имя. То, которое я похоронила пятнадцать лет назад.

Меня скручивает. Кости ломит, горло сжимается, глаза горят. Я хватаюсь за перила — иначе упаду.

— Меня зовут Мирослава, — говорю я. Голос — чужой, хриплый. — Оксана умерла.

— Нет.

— Умерла пятнадцать лет назад. В тюремной больнице. Одна. Рожая твоего сына.

Он встаёт. Медленно, как старик. Опирается на стену.

— Я не знал, — говорит он. — Клянусь тебе — не знал.

— Что не знал? Что я в тюрьме? Что рожаю? Что твой сын умер через шестнадцать минут после рождения?

Каждое слово — как нож. Я бросаю их в него, одно за другим. Смотрю, как он вздрагивает, как бледнеет, как ломается.

— Шестнадцать минут, — повторяю я. — Столько он прожил. Алёша. Алексей Александрович Воронов. Твой сын. С твоими глазами, твоим подбородком, твоей ямочкой.

— Оксана...

— Не называй меня так!

Я кричу. Голос срывается, эхо катится по лестнице.

— Не смей называть меня этим именем! Ты потерял это право! Пятнадцать лет назад — когда не пришёл! Когда не написал! Когда женился на другой!

Он стоит передо мной — сломанный, раздавленный. В его глазах — слёзы. Я вижу их — первые за всё время.

— Мать сказала, ты умерла, — говорит он. — Показала свидетельство о смерти. Я... я хоронил урну с прахом.

— Каким прахом?! Там — пустота! Как в твоём сердце!

— Оксана, пожалуйста...

— Мирослава!

Я разворачиваюсь. Достаю ключи. Руки дрожат — не могу попасть в замок.

— Уходи, — говорю я. — Уходи, пока я не сделала того, о чём пожалею.

— Не уйду.

— Уходи!

— Нет. Я ждал тебя сутки. Подожду ещё. Сколько нужно.

Ключ наконец попадает в замок. Я открываю дверь. Захожу.

Он — за мной.

Квартира.

Стены, увешанные фотографиями. Досье, папки, схемы. Моя война. Моя жизнь.

Он смотрит на это — и его лицо меняется. Понимание приходит медленно, как рассвет.

— Ты готовила это... — говорит он. — Всё это время.

— Пятнадцать лет.

— Месть.

— Справедливость.

Он подходит к стене. Смотрит на фотографии. Зинаида. Эдуард Крашевский. Элина. Он сам.

— Я — в списке.

— Да.

— Что ты хотела сделать?

Я молчу. Смотрю на его спину, на его плечи, на его волосы — тронутые сединой.

— Уничтожить, — говорю я наконец. — Всех вас. Одного за другим.

Он оборачивается.

— За что?

— За что?!

Смех рвётся из горла — истеричный, больной.

— За что?! Ты спрашиваешь — за что?!

Я хватаю папку со стола. Швыряю ему в лицо. Бумаги разлетаются — письма, документы, фотографии.

— Вот — за что! Сто сорок три письма! Я писала тебе каждый день! Каждый чёртов день — пока верила, что ты придёшь!

Он поднимает одно письмо. Разворачивает. Читает.

— «Саша, любимый мой. Меня арестовали. Это ошибка. Пожалуйста, приезжай. Алёша толкается. Он скучает по папе. Твоя Оксана».

Его голос — мёртвый, пустой.

— Мать сжигала их, — говорю я. — Каждое. Не распечатывая.

Он опускает письмо. Смотрит на меня.

— Я не знал.

— Ты не хотел знать!

— Мне показали доказательства! Подписи, счета, фотографии с другим мужчиной!

— Поддельные! Всё — поддельное! Твоя мать и Крашевские — они всё подстроили! Чтобы убрать меня с дороги! Чтобы Элина заняла моё место!

Тишина.

Долгая, тяжёлая, как могильная плита.

— Я поверил им, — говорит он. — Не тебе.

— Да.

— Я не приехал.

— Да.

— Я женился на ней.

— Да.

— Я... — его голос ломается. — Я убил тебя.

Я не отвечаю.

Потому что — да. Он убил меня. Не буквально, но — по-настоящему. Та Оксана, которая любила его, которая верила в него, которая ждала — она умерла. В камере СИЗО, на нарах тюремной больницы, у безымянной могилы с номером 147.

Осталась — Мирослава. Холодная, сломанная, мёртвая внутри.

Он упал на колени.

Передо мной — на колени. Прямо на пол, на разбросанные письма, на осколки прошлого.

— Прости меня, — говорит он. — Прости. Я не могу... Не могу это изменить. Не могу вернуть. Но — прости. Если можешь.

Я смотрю на него сверху вниз.

На человека, которого любила. Ненавидела. Не знаю теперь — что.

— Не могу, — говорю я. — Пока — не могу. Может, никогда.

Он кивает. Медленно, принимая.

— Понимаю.

— Нет. Ты не понимаешь. Ты не был там. Не рожал в одиночестве. Не держал мёртвого ребёнка на груди. Не хоронил его в безымянной могиле — с номером вместо имени!

Голос срывается в крик. Слёзы текут — горячие, солёные. Впервые за годы — при нём. При ком-то.

— Номер сто сорок семь! — кричу я. — Колышек с номером! Ни имени, ни дат! Твой сын — номер сто сорок семь!

Он закрывает лицо руками.

Я вижу — его плечи трясутся. Он плачет. Молча, беззвучно.

И — странная вещь.

Мне не становится легче.

Я думала — станет. Думала, когда он узнает, когда увидит его боль — почувствую удовлетворение. Справедливость. Месть.

Вместо этого — пустота.

И — что-то ещё. Что-то, чему я боюсь давать имя.

Мы сидим на полу.

Он — у стены, я — напротив. Между нами — письма, фотографии, пятнадцать лет.