— Советую признать вину, — сказал он. — Раскаяние смягчит приговор.

— Я не буду признавать то, чего не делала.

— Ваше право.

Он ушёл. Я осталась.

Ночью, на нарах, я думала: кто? Кто это сделал? Подписи — поддельные, но экспертиза куплена. Счета — открыты на моё имя без моего ведома. Флешка — подброшена в мой стол.

Кто имел доступ? Кто имел мотив? Кто имел связи, чтобы провернуть такое?

Ответ лежал на поверхности. Я просто не хотела его видеть.

Зинаида. Элина. Может быть — они вместе.

Они сделали это, чтобы убрать меня. Чтобы он остался один. Чтобы дорога была свободна.

И он — позволил.

Он поверил. Не проверил. Не усомнился. Не пришёл спросить: правда ли?

Может, он знал. С самого начала. Может, сам был частью плана.

От этой мысли меня выворачивало наизнанку. Тошнота подкатывала к горлу, кости ломило, будто их выкручивали изнутри.

Нет. Нет, я не могу в это верить. Если он знал — тогда всё было ложью. Каждое слово, каждый поцелуй, каждая ночь.

Я не переживу этого.

Я уже не переживала.

День суда.

Меня вывели из камеры в пять утра. Автозак, наручники, решётки. Москва за окном — весенняя, грязная, серая. Снег таял, превращая улицы в месиво из воды и реагентов. Люди спешили по делам — на работу, в магазины, к друзьям. Никто не смотрел на автозак. Никому не было дела до женщины внутри.

Здание суда. Коридоры, лестницы, двери. Меня посадили в клетку — железную, с прутьями, как в зоопарке. Только звери в зоопарке хотя бы знают, за что их заперли.

Зал судебных заседаний. Судья — женщина лет пятидесяти, с седыми волосами и лицом, на котором ничего нельзя было прочитать. Прокурор — молодой, амбициозный, с голодным блеском в глазах. Мой адвокат — сонный, равнодушный, заранее проигравший.

Скамья для публики.

Я смотрела туда — искала его лицо. Глупо, безнадёжно, инстинктивно. Как собака ищет хозяина, который её бросил.

Его не было.

Зинаида — была. В первом ряду. В чёрном костюме, с жемчугом на шее. Она смотрела на меня сквозь прутья клетки и улыбалась. Той самой улыбкой.

Рядом с ней — Элина. Тоже в чёрном. Тоже с улыбкой.

Две женщины, которые уничтожили мою жизнь. Сидели и смотрели, как меня будут хоронить заживо.

— Встать, суд идёт!

Я встала. Ноги не держали. Живот тянул вниз. Алёша толкнулся — сильно, тревожно.

— Тихо, маленький, — прошептала я одними губами. — Тихо. Мама справится.

Очередная ложь. Я ничего не могла. Ничего не контролировала. Я была марионеткой в чужом спектакле, и кукловоды сидели в первом ряду.

Процесс длился четыре часа.

Прокурор говорил — много, уверенно, с документами в руках. Подписи. Счета. Переводы. Показания свидетелей — людей, которых я не знала, которые клялись, что видели, слышали, знали.

Мой адвокат возражал — вяло, для протокола. Он уже сдался. Может, сдался с самого начала.

Меня спрашивали — признаю ли вину. Я говорила: нет. Нет, нет, нет. Как заезженная пластинка. Как молитву.

Никто не слушал.

Когда дали последнее слово, я встала. Посмотрела на судью.

— Я невиновна, — сказала я. — Меня подставили. Подписи — поддельные. Счета — открыты без моего ведома. Я не крала денег. Я никого не обманывала. Я просто любила человека, который меня предал.

Мой голос сорвался. Слёзы потекли — впервые за недели. Я вытирала их, но они шли и шли.

— Я беременна, — продолжала я. — Семь месяцев. Мой сын ни в чём не виноват. Пожалуйста... Пожалуйста, учтите это.

Судья смотрела на меня. Её лицо не изменилось.

Зинаида в первом ряду — тоже смотрела. И улыбалась.

Приговор.

— ...признать виновной в мошенничестве в особо крупном размере... назначить наказание в виде лишения свободы сроком на пятнадцать лет с отбыванием в исправительной колонии строгого режима...

Пятнадцать лет.

Пятнадцать.

Я не услышала остального. Шум в ушах заглушил всё — голос судьи, шёпот в зале, звон наручников на моих запястьях.

Пятнадцать лет. Мне двадцать пять. Когда я выйду — будет сорок. Моему сыну будет пятнадцать. Он вырастет без меня. Пойдёт в школу без меня. Скажет первое слово без меня.

Если... если нам вообще позволят быть вместе.

Я посмотрела на Зинаиду. Она встала, поправила жакет. Её глаза сияли триумфом. Она победила. Избавилась от грязи на ботинках своего сына. Теперь дорога свободна.

— Будьте вы прокляты, — сказала я.

Тихо. Одними губами. Но она услышала. Я видела, как дрогнули её губы.

И улыбнулась ей в ответ.

Этап.

Это слово я слышала раньше — в фильмах, в книгах. Не понимала, что оно значит. Теперь — поняла.

Этап — это автозак на двадцать часов. Железная коробка, в которую набито столько людей, что нечем дышать. Это вонь пота, мочи, страха. Это остановки каждые несколько часов — на пересылках, где тебя считают, как скот, где орут, толкают, унижают. Это лица охранников — равнодушные, жёсткие, нечеловеческие.

Я была единственной беременной. Живот мешал — сидеть, стоять, дышать. Алёша толкался — всё реже, всё слабее. Ему не хватало воздуха. Мне тоже.

— Терпи, маленький, — шептала я. — Скоро доедем. Скоро.

Куда — скоро? В колонию строгого режима? Это «скоро» — на пятнадцать лет?

Но я говорила это — для него. Для себя. Чтобы не сойти с ума.

Женщина рядом — татуированная, с выбитыми зубами — посмотрела на мой живот.

— Первый?

— Да.

— На зоне родишь?

— Наверное.

— Хреново. Заберут сразу.

— Что?

— Ребёнка. Заберут. В дом малютки. Ты же осуждённая. Тебе нельзя.

Заберут.

Я схватилась за живот — обеими руками, будто могла защитить.

— Нет. Нет, нет, нет...

— Закон такой, — она пожала плечами. — Малолетки — отдельно от матерей. Может, до трёх лет разрешат видеться. А потом — всё.

Я не могла дышать. Стены автозака сжимались, давили, душили. Алёша толкнулся — слабо, тревожно.

— Мама не отдаст тебя, — прошептала я. — Слышишь? Не отдаст. Никому. Никогда.

Ещё одно обещание, которое не смогу сдержать.

Колония ИК-7. Нижегородская область.

Серое здание за тремя рядами колючей проволоки. Вышки с охраной. Собаки. Прожектора.

Карантин — две недели. Медосмотр. Инструктаж. Распределение.

— Воронова. Беременная. Восьмой месяц, — прочитала женщина в форме. — В санчасть до родов. Потом — общий барак.

— А ребёнок? — спросила я. — Что будет с ребёнком?

Она посмотрела на меня — равнодушно, устало.

— По закону. Дом ребёнка при колонии до трёх лет. Потом — детдом.

Детдом.

Моего сына — в детдом.

Туда, откуда я выбиралась всю жизнь. Железные кровати, хлорка, каша на воде, одно яблоко на троих. Без родителей, без любви, без надежды.

Круг замкнулся.

Я вышла из детдома — и моего сына туда засунут.

Меня вырвало. Прямо там, в коридоре, на бетонный пол. Желчью — больше нечем было.

— Уберите, — сказала женщина. — И в санчасть её. Быстро.

Меня подняли, повели. Ноги не держали. Живот тянул вниз, спина ломилась от боли.

Алёша толкнулся. Один раз. Слабо.

— Я с тобой, маленький, — прошептала я. — Мы вместе. Что бы ни случилось.

Санчасть.

Кровать с железными перилами. Серые стены. Окно с решёткой — матовое стекло, сквозь которое виден только свет. Утро или вечер — не понять.

Врач — женщина лет сорока, с уставшим лицом и руками, которые помнили сотни таких, как я. Беременных зечек. Будущих матерей, которые родят за решёткой.

— Срок большой, — сказала она после осмотра. — Плод маловесный. Стресс, плохое питание. Нужен покой.

— Здесь? — я хрипло рассмеялась. — Покой — здесь?

— Делайте что можете. Лежите, ешьте, не нервничайте.

Не нервничайте. Пятнадцать лет срока. Ребёнка заберут. Муж предал. Жизнь кончена.

Не нервничайте.

— Когда роды? — спросила я.

— Через месяц-полтора. Может, раньше. Малыш торопится.

Малыш торопится.