Вернувшись домой, Йену снова пришлось отправлять на сушилку штаны, носки и свитер — погода разошлась не на шутку. Если дождь не утихнет к полуночи, то завтра Йену нечего будет предъявить Даффу в качестве банды «Белых наколок». Сходив в спальню на втором этаже и поменяв мокрое белье на свежее, неприятно царапавшее кожу, он спустился вниз, на кухню.

Уже одевшийся в чистое — простые холщовые штаны и рубаху, Забияка проявил несвойственное ему милосердие и, стоя на кофемолке, мрачно крутил ручку:

— Ковшик поставь — я тебе желуди размолол.

Стаскивая с сушилки последние сухие штаны и натягивая их на себя, Йен лишь уточнил:

— И как же моя просьба? Я же запретил тебе прикасаться к корзинке, где лежат желуди.

На буфете, где хранилась посуда и мешочки с крупами, на одной из полок стояла корзинка, куда Йен складывал многочисленные подарки от деда — всегда и постоянно желуди.

Забияка дернул плечом:

— Я свои помолол. Ты мне должен три желудя.

— С чего бы? — Йен слил грязную воду из кастрюли и принялся её мыть. Хотелось супа, чтобы тепло и чувство сытости быстрее разошлись по телу, но суп так долго готовить, что, пожалуй, проще снова сварить кашу. — На кофе надо всего два желудя.

— Третий — за услуги кофемола! — буркнул Забияка. — Я тебе, что, мельник, что ли?

Йен, кочергой ловко сняв чугунные кольца с конфорки, поставил на плиту кастрюлю и забросил в неё овсянку, заливая водой. Забияка вздохнул и слетал за солью, щедро кидая её в кастрюлю.

Йен улыбнулся:

— Ты не мельник, — он стащил кольца и с мелкой конфорки, пристраивая ковшик с водой, куда Забияка принялся ссыпать толченые желуди, таская их при помощи магии.

— Ща скажешь — нахлебник. — Забияка обожал бухтеть и задирать.

Накрывая кастрюлю с кашей крышкой, Йен отрицательно качнул головой и наконец-то позволил себе опуститься в свое любимое кресло у обеденного стола — колено уже не ныло, оно завывало от боли, требуя внимания.

— Ты же знаешь — я таким не попрекаю.

— Ага. Знаю. Вслух не скажешь, но подумаешь. — Летун опустился к печной дверце и принялся уговаривать огонь — воздушники легче находили с ним язык, когда как все лесное в Йене привычно подрагивало от страха.

— Ты бы осторожнее… — начал было Йен об огне, но Забияка его оборвал, поняв по-своему:

— Не трясись! Сегодня приходил маг — проверял меня, ворча, когда же ты нахлебника выкинешь наконец-то! Устал он, видите ли, каждую неделю приходить и проверять — я ли магичу. Кстати, ты бы это… Помагичил — еще чуть-чуть, и утром колено не согнешь из-за скопившейся крови в суставе. Кто тебя так?

— Да ерунда! — отмахнулся Йен.

— Ерунда не ерунда, а колено-то поберег — тебя-то жизнь крыльями не одарила.

Кофе в ковшике радостно забулькал, выплескивая пену на плиту.

— Дохлые феи… — выругался Йен, и Забияка вновь стал подозрительно заботлив:

— Сиди уже. Сейчас сам все сделаю…

Йен зевнул, и плед, послушный магии Забияки, опустился на него, укутывая.

— Спасибо. Ты сегодня такой милый — даже страшно становится.

Забияка дернул плечом:

— Так… Кастрюля же.

— Я же сказал: я тебя простил. Тут и моя вина есть — надо было предупреждать. Подозревал же, что в лужах вы не от большой любви к ним моетесь.

Забияка, магией отправляя вкусно пахнущий напиток в кружку перед Йеном, мягко и ласково улыбнулся, но только так, чтобы тот ничего не заметил.

— Пей, — он привычно буркнул, — пей, Лесное дитя.

— Перестань, а? — Йен придвинул к себе сахарницу, стоявшую перед ним на столе, и щедро добавил себе три чайных ложки сахара.

Забияка, проверив кашу, чуть побулькивающую в кастрюле, перелетел на колено Йену и принялся поправлять потоки магии, уменьшая боль и опухоль:

— Ничего-то ты сам не можешь, Эль Фаоль. Горе ты луковое, а не Эль Фаоль…

— Просил же.

— Хорошо — Эль.

— Кстати, — прихлебывая горячий кофе, напомнил Йен, — что ты там о деде говорил? Который якобы всегда в курсе? Ты, что ль, шпионишь для него?

— Как можно?! — возмутился Забияка. — Я?! Не для этого меня мама родила — шпионить… Скажешь тоже! Он сам все знает. Думаешь, когда ты в больнице овощем две недели лежал, это тебя целитель от Шейла вылечил? Да ничего подобного — дед твой приходил. Неделю пешком шел, между прочим. Пришел и потом два дня тебя водой лесной отпаивал. Так что… Смирись, Эль Фаоль. Иначе тебя никак не назвать. Пришибет меня твой дед и скажет, что так и было. А я жить, между прочим, только-только начинаю.

Йен промолчал, мелкими глотками выпивая напиток — воздушники жили до отвратительного мало. Забияке было уже больше пяти лет, значит, еще полгода, от силы год, и Йен снова останется один. На фоне такой короткой жизни ссориться из-за какой-то кастрюли было глупо.

Походив по колену Йена и оттоптав его, Забияка побурчал для вида и рванул к кастрюле — заниматься кашей. Йен пошевелил ногой, проверяя колено, и все же встал — пошел доставать из буфета масло. Нога, на удивление, разнылась, но совсем чуть-чуть.

— Спасибо, Забияка, — поблагодарил летуна Йен.

— Ну-ну, спасибо — не желудь. Само не прорастет!

— Вымогатель, — улыбнулся Йен, раскладывая кашу по двум тарелкам — в одну совсем мелкую немного каши для Забияки, и в глубокую для себя. Летун тут же сел на столе, подгибая ноги под себя:

— Вот что мне нравится в тебе, Эль, так это твоя щедрость — приличный людь сперва себя обслужит, а потом остатки хохликам кинет, а ты не такой… Совсем не такой, Эль Фаоль.

Йен достал из буфета остатки хлеба и поделился куском с Забиякой:

— Угощайся…

— Угу… — не отказался от хлеба летун. — Но про желуди не забудь!

— Не забуду. Хочешь… Заработать еще желудей?

Зеленые глаза сверкнули под косой, неровной челкой:

— Куда ты в этот раз вляпался, Лесное дитя? Так и знал, что нельзя тебя в эту дыру магическую отпускать. Ты без пригляда на этой Примроуз-сквер дуба дашь, а я и не узнаю, пока подземники твой разлагающийся труп не притащат.

Йен отложил ложку в сторону:

— И тебе тоже приятного аппетита, Забияка!

— Всегда пожалуйста, — отозвался летун. — Так куда ты влип?

— Я не влип. Влипли твои сородичи.

— Кто?

— Жукокрылы, а что?

Забияка отмахнулся:

— А… Этих не жалко.

Йен нахмурился — такого от Забияки он не ожидал:

— Это что еще за заявления? Вы все — воздушники.

— О, только вот этого не надо, — Забияка языком облизал тарелку и полетел за добавкой, исподтишка рассматривая возмущенного Йена. — Они предатели. Их не жалко.

— Давай, ты свои клановые разборки ставишь где-то за порогом моего дома. Предатели — не предатели, меня они не предавали. Они могут оказаться в беде, а я бы этого не хотел.

— Десять желудей, — Забияка приземлился обратно на стол, принимаясь есть кашу.

— Что? Раньше ты за три соглашался помочь.

— Так… Жукокрылы же. — напомнил Забияка. — Они предатели. В тебе же лесная кровь течет — не болит она только от слова «предатели»? Они в битве предали Лесного короля. Тебя, между прочим, это тоже касается — ты сам лесной.

— Война была полвека назад. Тогда ни меня, ни моего отца даже не было. Меня они не предавали. Тебя, кстати, тоже не было. Тебя тоже не могли предать.

Лицо Забияки на миг скривилось, но летун усилием воли заставил себя улыбнуться:

— И не болит сердце? И не кипит оскорбленная лесная кровь?

— Забияка… Я так понял, что тебе три желудя не нужны.

Летун отложил уже пустую тарелку в сторону:

— Десять. Я прощать не умею.

— Учись, — серьезно сказал Йен. Забияка вздохнул:

— Да я учусь, только плохо получается. Пять желудей. И то, если твое задание мне понравится.

Йен облизал ложку:

— Понравится-понравится. Это когда ты еще отказывался похулиганить…

— Эль? Подробности.

Йен принялся объяснять:

— На Примроуз-сквер в защитной сети дыры…

Забияка даже вскочил на ноги:

— И ты все это время молчал?!