Ну и возвращаясь к шуткам-анекдотам, вспомнилось, как заходил когда-то давным-давно на посадку в Липецке и услышал на четвёртом развороте просочившийся в аэродромный радиоканал разговор между руководителем полётов и его помощником. То ли тангенту они там случайно зажали, то ли ещё что, но факт имел место. Свысока они тогда отзывались о нашем самолёте, с большим пренебрежением говорили. Сильно задело меня подобное отношение, не по авиационному как-то всё прозвучало, без уважения.
Рассердился сильно, удивительно к месту пришлось воспоминание о точно такой же истории, и я выдал в эфир:
— На посадочном, лапки выпустил, ощетинился полностью, уберите мелюзгу с полосы, корабль сажать буду.
Само собой, слова тогда тоже прозвучали несколько иные, даже не несколько, а больше того совсем другие, но главный смысл был именно такой.
Руководитель полётов в первый момент ничего не понял и переспросил. Пришлось повторить. Посадку мне разрешили. А вот когда я к диспетчеру зашёл, услышал топот ног на лестнице, это группа руководства вниз по мою душу скатывалась.
Влетели в диспетчерскую и резко успокоились. Оценили обстановку и мой решительно-злой вид, приняли грамотное решение не связываться, после короткой но многозначительной паузы заговорили о другом. Время тогда было весёлое, девяностые были в самом разгаре, в частях и гарнизонах что только не происходило, и тем для расспросов хватало. В общем, никакого продолжения эта история не получила. Моё нарушение установленных правил радиообмена нивелировалось таким же нарушением местной группы руководства…
Перелёт до Омска ничем особенным не выделился. Ну не считать же таковым сильный попутный ветер на всём маршруте? Для этих мест такой воздушный поток, или если по-умному — струйное течение, дело обычное. Чтобы в него попасть пришлось повыше забраться, но дело того стоило — путевая скорость, то есть скорость самолёта относительно земной поверхности, скачком прыгнула вперёд, увеличилась чуть ли не вдвое. Инструментальным путём, по прибору, рассчитать её не смогу, нет пока такой технической возможности, так что определил на глазок по времени прохождения заранее намеченных наземных ориентиров. По пройдённому расстоянию за единицу времени, если совсем уж просто. Помните? Расстояние, делённое на время? Вот оно самое и есть.
А-а, вот ещё что. После Памира забираться на подобную высоту лично мне было не настолько сложно. Да, перерыв в высотных полётах, да простят меня знатоки за подобную вольность в определении высотности, какой-никакой был, поэтому сначала возникло чувство короткого дискомфорта, быстро прошедшее, а потом организм приспособился к недостатку кислорода и заработал нормально.
Вот Второву было сложнее, не было у него подобной тренированности. При этом делал вид, что ничего сложного в этом нет, но я успел заметить и побледневшее от недостатка кислорода лицо партнёра, и скривившиеся от боли губы. Зря он на сиденье полез, ему бы в грузовой кабине отлёживаться.
Но переубеждать компаньона перед вылетом не стал, взрослый человек всё же, ещё и выпивший. Ему сейчас море по колено. Сделал вид, что всё хорошо, что ничего не понял, ещё и похвалил Николая Александровича за старание и восхитился столь быстрым выздоровлением:
— А вы большой молодец!
— Так сибиряк же, — отозвался довольным голосом Второв, незаметно для меня, как он думал, отдуваясь. Спиртным духом сразу потянуло же. — На нас всё быстро заживает.
После чего аккуратно примостил свою исхудавшую за время командировки пятую точку на сиденье. Замер, явно оценивая удобство своего положения, вздохнул, выдохнул шумно, поёрзал на ранце парашюта, устраиваясь поудобнее, прижался к спинке кресла и повернул голову на бок, подоткнул под щёку привезённую с собой тонкую подушку-думку и глянул на меня искоса:
— За меня можете не беспокоиться, Николай Дмитриевич, делайте своё дело.
— Но вы, если что, не стесняйтесь обращаться, — покивал ему в ответ.
Но всё равно при наборе высоты пришлось сделать несколько промежуточных площадок, чтобы компаньон попривык к перепаду давления и разреженному воздуху и перенёс полёт на такой высоте чуть легче.
К чему такие трудности и для чего было нужно карабкаться на такую высоту? Время, будь оно неладно. Уходит, словно вода сквозь пальцы. А с таким попутным ветром я хоть немного компенсирую вынужденную задержку в Красноярске.
Полёт проходит спокойно, уже половину пути прошли. Сижу на своём месте, штурвал одной рукой придерживаю, на всякий случай, вторая на коленке лежит, карту пальцами перебирает. Воздух в кабине прогрелся, уже можно без перчаток работать, даже воротник куртки расстегнул. Головой во все стороны кручу, за борт поглядываю. Николай Александрович задремал сидя, голова вперёд наклонилась, щека вместе с подушкой вниз опустились. Сидит, похрапывает. Даже завидно стало.
Эх, знакомые ведь места пролетаем. Очередное воспоминание былых днях всколыхнуло душу.
Когда-то давным-давно, зимой, возвращались мы из командировки. И вот как раз здесь, посмотрел налево, на дозаправку садились. А вылетали тогда с Сахалина. Вот при выруливании на полосу и зацепили нижней обшивкой плоскости стоящий на снежном бруствере один из аэродромных посадочных прожекторов. По закону подлости именно в месте соприкосновения оказался топливный сливной клапан, который смяло, и керосин принялся вытекать наружу тоненькой струйкой…
Сели на промежуточном, мороз стоит — уши в трубочку сворачиваются. Снега вокруг по пояс, ветер по полосе дует, с ног сбивает. Думали, сразу дозаправимся и уйдём, благо уже на рулении увидели дожидающийся нас на ЦЗ топливозаправщик двадцать второй. Санитарка-буханка пришла, командира забрала и к диспетчеру за «Добром» увезла.
Но беда одна не приходит и если пошла чёрная полоса, то это надолго. Пурга, ночь, вспомогательная силовая установка запущена, экипаж в самолёте сидит, греется, никто и не заметил вытекающее из неисправного клана топливо. Да и как его заметить, если от фюзеляжа до него метров пятнадцать было?
Командир от диспетчера приехал, из санитарки выпрыгнул и угодил в успевшую натечь лужу. Да ещё каблуком угодил точно на битумный шов между бетонных плит. А он на морозе словно масло становится. В общем, поскользнулся командир, ногу сломал, и просидели мы в этой дыре целую неделю, пока нам с базы другого командира на замену не привезли.
Делать-то было нечего, а сидеть на одном месте безвылазно и тупо ждать очень тяжко. Сколько мы тогда спирта выпили, ого-го. Молодые были, здоровые…
Разбередили воспоминания душу. Оценил самочувствие пассажира как вполне позволяющее ему продолжать полёт, после чего осмотрел и дозаправил самолёт.
Хорошо, что приземлиться удалось на прежнем месте, ведь там нас уже знали и неиспользованный ранее запас топлива никуда не делся. Но и воспользоваться им для дозаправки сразу не вышло, встречать-то нас никто не встречал, Второву в Красноярске было явно не до того, не передавал он по телеграфу на промежуточные точки ничего о нашем прилёте. А банки с бензином находились под охраной сторожа ближайшего к месту стоянки предприятия. И хоть тот нас и узнал, но отдавать без указания собственного начальства горючее всё-таки не стал, не взял на себя ответственность за подобное решение:
— Я человек маленький, мне сказали охранять, я и охраняю. Скажут, выдать, я и выдам вам эти банки. Не серчай, барин, — меланхолично объяснил он Второву. И закрыл перед нами дверь со словами:
— Будет разрешение хозяина, тогда и придёте.
Какой бдительный и добросовестный товарищ попался. Словно не в России живём.
Пришлось добираться до города, дозваниваться до начальства, а потом ещё и ожидать его приезда. По телефону решать этот вопрос никто не захотел. Понимаю, всем хочется лично поучаствовать в таком событии, но время-то уходит. Вся экономия времени коту под хвост и улетела.
Так что после недолгой, скажем так, административной проволочки всё-таки сумели благополучно дозаправиться. Хорошо хоть за время недолгого ожидания успели перекусить Второвскими запасами. После чего и двинулись дальше.
