— Стой, куда ты! — крикнул Выживала. Однако на Нинку это не произвело никакого впечатления. Пришлось бежать за ней.

Девчонка выбежала на дорогу, внимательно осмотрелась и побежала влево, в сторону станции. Бежать пришлось недолго: уже через 100 метров дорога выводила на обширный погрузочный перрон. Здесь обслуживались пассажирские вагоны. На станции тянулось множество путей, на некоторых из которых стояли пассажирские составы, которые загоняли на отстой, профилактику и ремонт. В середине станции находилась мойка для вагонов с бешено вращающимися большими вертикальными ершами, обильно поливаемыми водой. Маневровый локомотив медленно толкал пассажирский состав, готовящийся к рейсу, через ерши, и с обратной стороны они выезжали уже помытые, блестящие от воды.

Стрелочные переводы на ремонтной станции были старинные, ручные, которые он видел только в фильмах: с красными круглыми фонарями, рукояткой и массивным противовесом-балансиром.

Что удивило Выживалу, территория ремонтной станции была со свободным доступом: приходи и приезжай кто хочет. В его времена каждая железнодорожная станция была обнесена оградой, на въезде осуществлялся пропускной режим. Здесь ничего подобного не было: заходи кто хошь, несмотря на то, что на станции кипела работа. Свободно ходили рабочие, разгружался какой-то багажный вагон, откуда таскали большие тюки с бельём в разгрузочный терминал. На длинном одноэтажном здании была надпись «Прачечная». По путям проехал маневровый тепловоз, толкая в ремонтное депо три пассажирских вагона. В тупике, с двумя козловыми кранами, один вагон был поднят: меняли вагонную тележку. Вокруг копошился с десяток рабочих.

Делать тут было абсолютно нечего. Разве что лазить по путям. Однако это было довольно опасным развлечением, да и работяги могли поймать и отвести к родителям.

— Пойдём обратно, — попросил Выживала. На них уже начали обращать внимание рабочие и грузчики, поэтому надо было делать ноги.

Потом направились в обратную сторону и по дороге дошли до места её пересечения с той улицей, по которой вчера Выживала ездил с отцом и которая вела в гараж. Потом, на перекрёстке повернули направо и прошли по деревянному тротуару в обратном направлении, до поворота дороги направо, прошли вдоль последнего барака и по проезду вернулись к тому месту, откуда начали свой путь, таким образом обогнув весь квартал бараков примерно за сорок минут. По пути, прямо у тротуара, встретили две колонки для забора воды. Выживала попробовал качнуть несколько раз, естественно, не получилось. Однако, когда подключилась Нинка и помогла ему, вода побежала. Странно, что колонки стояли прямо у дороги, но очевидно, что в другом месте или не было воды, или она была такая же по качеству...

Дальше Выживала ходить не хотел, никакого смысла это не имело, а примерное представление о месте своего проживания он получил. Это островок неустроенного жилья на окраине Новокузнецка, гле-то за вокзалом. Все магазины находились в стороне. Кроме сталинских бараков и ремонтной пассажирской станции здесь ничего не было. Потом вернулись во двор, и Выживала сказал, что пойдёт домой. Делать на улице с его прагматизмом было совсем нечего. Конечно, если бы он был один, возможно, затеял бы более долгое и серьёзное путешествие, но тащить девчонку с собой, постоянно беспокоясь за её жизнь, не хотелось...

Дома бабка опять спала. Выживала самостоятельно: открыл холодильник, нашёл колбасы, как мог, отрезал её, отрезал кусок хлеба и таким образом пообедал. После обеда опять также неожиданно ощутил приступ сонливости. Взял «Весёлые картинки», которые батя купил вчера в киоске «Союзпечати», завалился на кровать и стал неторопливо изучать их. За этим занятием и уснул. А когда проснулся, был уже почти вечер.

Бабка собиралась на работу, что для Выживалы было удивительно. Неужели она и в ночь работает?

— Конечно, я работаю в ночь, — с большим удивлением ответила бабка Авдотья, когда он спросил её об этом. — Ты что, совсем забыл уже, что ли? Сенька, смотри мне! Дуришь опять?

Естественно, Выживала не дурил, откуда ему было знать, как работает бабка? Сейчас он понял: похоже, она работает по железнодорожному графику: день — в ночь — с ночи — выходной.

— Я уйду, папка может ещё не прийти, — настойчиво говорила бабка Авдотья. — Ты смотри, никуда не ходи, дверь никому не открывай, ничего не делай, ничего не включай! Особенно телевизор этот!

Бабка надела длинное тёмное платье, чуть не до полу, плотный тёмный жакет, повязала на голову платок и, погрозив Выживале напоследок пальцем, вышла из квартиры. Взяла она с собой только забутовку, положив в авоську хлеб, банку с варёной картошкой, посыпанную зелёным укропом, и баночку с кислой капустой. То же самое положила и в чашку Выживале. Так как днём он подкрепился колбасой, можно было сейчас поесть и такой простецкой еды.

И вот Выживала остался один, время было 19 вечера, бабка Авдотья ушла на работу, в ночь, отец ещё не пришёл, можно было спокойно обследовать квартиру, в которой ему предстояло жить...

Быт советских людей 1976 года оказался до крайности прост. Конечно, кто-то в это время наверняка жил поприличнее и позажиточнее, но вполне возможно, их семья была самая обычная, средний срез общества, так сказать.

В спальне ничего интересного не было, да, в принципе, и в зале тоже. Кроме большой железной родительской кровати здесь стоял большой платяной шкаф, в котором лежала и висела вся одежда семьи, в простенке между окнами стояла тумбочка с телевизором, большой комод, на котором мать, похоже, гладила, так как на ней стоял утюг и лежало белое покрывало, которым она накрывала комод.

Первым делом Выживала исследовал шкаф. На второй полке снизу, в постельном белье, нашёл 35 рублей — кто-то затарил заначку. Однако Выживала знал, что женщины любят прятать деньги в белье, поэтому подумал, что это либо мать, либо бабка. Больше в шкафу ничего интересного не было. В трех ящиках внизу лежали носки, пуговицы, иголки в коробках, железные наперстки, запасные резинки для трусов и тому подобная мелкая ерунда.

Привлекла внимание толстая пачка фотографий в самодельной, сшитой из клеёнки герме, застёгивающейся на кнопку, которую Выживала кое-как открыл своими маленькими пальчиками. Почти все фотографии были чёрно-белыми и очень любопытными. Самые старые фотографии уже растрескались и помутнели от времени.

На одной сфотографирована совсем маленькая черноволосая девочка в белом платье, с куском какого-то печева в руке, сидит на коленке у бородатого старика в гимнастерке с Георгиевским крестом и Орденом Ленина, папахе с красной звездой и шашкой с серебряной рукояткой, прислоненной к колену. Неужели это маленькая мама с дедом? Получается, это прадед Выживалы? Сибирский казак? На оборотной стороне была надпись аккуратным женским почерком: «Дед Максим, село Ванавара, 1950 год».

Однако ещё старее была другая фотография, на которой были сфотографированы три казака в форме начала XX века: гимнастёрка с погонами, галифе бутылками, хромовые сапоги гармошкой.

Действительно, фотография была старая, облупившаяся и сделанная на плотном картоне. «Наверное, поэтому раньше фотографии называли фотокарточками», — догадался Выживала. Он такую старую раритетную фотографию видел вообще первый раз в жизни. Снимок сделан в фотостудии: на фоне белых портьер два казака, усатые, с залихватски сдвинутыми на висок фуражками, со спадающими на висок вихрами, сидели на стуле, закинув нога на ногу, прислонив шашки к колену. Другой стоял за ними, сложив руки на груди, и тоже имел залихватский облик. Похоже, фото времён Первой мировой войны? Выживала перевернул фотку. На обратной стороне тем же аккуратным женским округлым почерком было написано: «Дед Максим, 1914 год». И точно, похоже, фотография сделана в Первую мировую войну.

Были фотографии горной реки с крутыми обрывами, заросшими ёлками и лиственницами. На одной из фотографий совсем молодой отец, лет 14–15 от роду, почему-то в белой рубахе и чёрных брюках-мешках, несмотря на то что снимок сделан в тайге. Неужели специально брали с собой чистую одежду для фотографий?