Некоторые фотографии были странные, сделанные на похоронах. Сфотографирована большая процессия, идущая по расхлябанной, разбитой дождями и тракторными гусеницами дороге в гору, на кладбище. Скорбные, прибитые горем бабьи лица в тёмных платках. Восемь мужиков тащат на плечах целиком долблёную из ствола толстого кедра колоду-домовину, в которой лежит какая-то усохшая, с чёрным лицом старушка в саване с восьмиконечным крестом. Потом эта же старушка в домовине, опущенной на землю, перед могилой, со стоящими перед ней скорбными людьми. Потом такая же процессия с лежащим в домовине дедом, тем же самым, который держал на коленях мать. Рядом старообрядческий крест-голубец. Похороны прадеда и прабабки! Вся история семьи была на этих фотках! Родился, повоевал, поработал, помучился, и в гроб!

На других фото отец с матерью совсем молодые, лет по 17-18, в лесу, с вёдрами, полными белых груздей. Сидят, улыбаются, а с ними бабка Авдотья, тоже ещё молодая, но всё так же плотно закутанная в одежду: в длинной юбке, пёстрой блузке, чёрном мужском пиджаке, с косынкой на голове.

Отец в армии. На полигоне стоят в ряд военные автомобили ЗИЛ-157 с тентом. У каждого автомобиля водитель в солдатской форме, гимнастёрки, в штанах, кирзовых сапога, в пилотке со звездой, и один из них батя! На погоне ефрейторская лычка. Вот почему отец работает сейчас шофёром! Оказывается, он в армии служил водителем! На обороте надпись: «Особая мотострелковая дивизия имени Дзержинского. 1969 год».

Несколько фотографий были сделаны прямо здесь, у барака. Совсем маленький Женька сначала на руках у отца, потом на руках у матери, потом в санках, в тех же самых, что стояли в сарае, потом Женька в коляске.

Две фотографии были цветные, относительно хорошего качества и, похоже, сделаны в фотосалоне. Отец с матерью рядышком, модно одетые, Женька на коленях у отца. Мать обняла отца и положила Женьке руку на колени.

Внимательно рассмотрев интересные фотографии, Выживала положил их на место. Тут же обнаружился и фотоаппарат «Вилия-Авто» в чёрном чехле, с ремешком для ношения на плече. Оказывается, отец сам фотографировал: похоже, увлекался фотографией. Значит, где-то здесь должны лежать фотоувеличитель, кюветы, красный фонарь и прочие причиндалы для проявления фоток. Выживала продолжил осмотр квартиры.

На верхних полках платяного шкафа лежало постельное и нательное белье. За распашными дверями, которые Выживала кое-как открыл, висела одежда. Мужское пальто, женское пальто, солдатская шинель, похоже, отец пришел в ней из армии, чистая фуфайка, коричневый костюм, несколько курток, в том числе и детских. Внизу лежали штаны, кофты. Здесь и обнаружился алюминиевый фотоувеличитель на деревянной подставке, красный прямоугольный фонарь, две кюветы и несколько пачек реактивов для проявления фотографий, всё было аккуратно накрыто белой тряпочкой. Вот так и узнаются подробности о своей семье. Батя, оказывается, фотограф-любитель.

Посмотрев содержимое платяного шкафа, Выживала переключился на тумбочку, на которой стоял телевизор. У неё было две створки, которые Выживала с трудом открыл. В первой лежали пачками старые газеты, журналы, отцовская электробритва «Харьков», ручки, карандаши, тетради, несколько книг. Общая тетрадь матери с рецептами блюд, написанными вручную ручкой. Нашёл несколько ракушек с начисленной зарплатой. Две из них были свежие.

— Некрасов Григорий Тимофеевич, водитель первого класса, — прочитал Выживала. — Сумма к выдаче: 159 рублей 68 копеек. Да... На такую явно не разбежишься...

Потом нашёл ракушку матери, зарплата на ней была ещё плачевнее.

— Некрасова Мария Константиновна, проводник поездов дальнего следования третьего разряда, — прочитал Выживала. — Сумма к выдаче 121 рубль 29 копеек.

Эти суммы для Выживалы ничего не значили. Он смотрел на цены в продуктовом магазине, конечно, они были не сказать что высокими, рубли-копейки, прожить семьёй в три человека на 250 рублей в месяц можно. Однако очевидно, что ничего, кроме еды уже не купишь. Ещё он обратил внимание на то, что в их семье нет ни магнитофона, ни даже радиоприемника. Неужели родители не любят музыку? Вечерами чем-то надо же занимать себя.

Выживала хотел включить телевизор, однако подумал, что это может быть ему запрещено, вдруг придёт отец, поэтому не стал, нужно было сначала чётко расставить акценты, что можно ему включать а что нет.

Выживала исследовал комод, на котором стоял утюг. Там лежало чистое отглаженное бельё, рубашки, блузки и тому подобная чистая лёгкая одежда. Надо признать, мать, невзирая на отвратительные условия проживания, в меру сил соблюдала чистоту, стирала, гладила, убирала. В доме было чисто, учитывая, что от печки всегда на кухне грязь, уголь, сажа, да и присутствие помойного ведра под рукомойником не способствовало чистоте и хорошему запаху. Кажется, Выживала даже привык к неприятному запаху от помойного ведра и от мусорного ведра, куда бросали всякий твёрдый сор: похоже, мешков для мусора здесь не было.

— Какие мешки для мусора! Тут бумаги-то туалетной нет! — рассмеялся Выживала. — Газета ароматная трёхслойная, ха-ха-ха!

В общем, у Выживалы сложилось впечатление, что семья их живёт так себе... Ничего ценного у них не было, кроме телевизора, фотоаппарата и старого холодильника, ну и одежонки какой-никакой. С этим предстояло как-то жить...

... Примерно через час с работы пришёл в батя, голодный, но весёлый и не злой.

— Привет, Семён! Смотри, чего я купил! — отец положил на стол батон, банку сгущёнки и несколько больших сарделек. — Ты ел? Сейчас я супом закинусь, а потом уже за батон со сгущёнкой возьмёмся. Сосиски заморожу. Эх, скорее бы получку дали. Рыбы хочется...

Выживала хотел спросить у отца про 35 рублей, лежащие в белье, но прикусил язык. Возможно, этого не стоило делать, вдруг это мамина заначка.

— Кстати, Семёныч, я насчёт рыбалки с мужиком одним договорился! С Рыжим! Наш профорг! — заявил батя, снимая с плитки железную чашку с разогревшимся супом. — Поедем на озеро, на Восточную. Карасей попробуем половить. Рыба, конечно, так себе, костлявая, раньше в тайге мы её только собакам бросали. Однако тут и такая пойдёт.

— На что ловить будем? — с интересом спросил Выживала.

— На червяка, на что же ещё, — с набитым ртом ответил отец. — Опарыши целых 50 копеек стоят. Да и к церкви тащиться неохота, а их бичуганы только там продают. Завтра пойдём, червяков накопаем и удочки принесём.

— Завтра я один буду? — уточняюще спросил Выживала.

— Ты как-то, Семёныч, говорить не так начал, как раньше, — заметил отец.

Выживала развёл руками и уставился в сторону. Больше сказать он ничего не мог. Естественно, его обороты речи по сравнению с Женькой, наверное, выглядели совсем по-другому. Более чёткими и разумными, например.

— Я завтра на работу поеду, опять на базу, — продолжил отец. — Утром моя мамка с ночной должна прийти.

— А мне телевизор можно включать? — спросил Выживала.

— Нет, никаких телевизоров! И говорунок тоже нельзя! — строго ответил отец. — Без нас тут ничего не делай. Узнаю, по жопе ремнём надаю.

— Ладно... — вздохнул Выживала. — Где червяков-то будем копать?

— Здесь, за сараями, где обычно, — слегка удивлённо ответил отец. — Ты это... Какой-то странный, Семён... Вот уж не знал, что ты на рыбалку захочешь идти... И червяков забыл где копать.

Выживала опять пожал плечами, сказать тут было нечего... Однако через минуту всё же нашёл что сказать.

— А что ещё делать-то, какие ещё занятия? С девчонкой в песочнице играться? С Нинкой этой? — осторожно ответил выживала. — Я хочу на рыбалку.

Отец усмехнулся и подмигнул правым глазом, показав: хочешь, значит пойдём...

... Следующий день прошёл почти так же, как и этот. Отец ушёл на работу, когда он ещё спал, тогда же и бабка пришла. Когда Выживала проснулся, она уже спала, отсыпаясь после ночной. Вот судьба советских детей! Сам себе хозяин, на полном самообслуживании!