– Вот как? – удивляется Лидия Михайловна. – И теперь вы хотите показать практический материал… Что же, понимаю. Пойдёмте тогда препараты рассматривать.

Я успокоенно вздыхаю, стараясь не показать своё облегчение. Препараты – это не трупы, а просто органы, как в атласе. Учитывая, что я атлас ещё в двенадцать наизусть весь выучила, большой проблемы быть не должно, разве что могут заставить в теле всё разместить, вот там я не знаю, как реагировать стану.

Но реальность оказывается не такой страшной. Мне действительно показывают именно учебный материал, прося определить да назвать. Знаю я, разумеется, далеко не всё, к тому же запах формалиновый через некоторое время заставляет голову кружиться, но я терплю. Второй попытки у меня не будет, я осознаю это совершенно точно, потому старательно описываю и рассказываю.

– Стоп, – произносит Константин Давыдович. – Она сейчас сознание потеряет. В чём дело?

– Пневмония, товарищ заведующий, – вздыхает мама. – Реабилитация у неё, но работать она готова.

– Да, всё одно к одному, – кивает он, посмотрев на меня почему-то с уважением. – Что скажете, Лидия Михайловна?

– А то вы сами не видите, – с некоторой ехидцей отвечает ему здешняя доктор, видимо, патологоанатом. – Очень приличные знания анатомии, чуть похуже физиологии, в любом случае надо учить.

– Так, прекрасно! – Константин Давыдович благодарит её, отправляясь к двери.

Мы идём обратно, а он подзывает маму к себе, начав её о чём-то тихо расспрашивать. Я не подслушиваю, ведь я комсомолка, хотя любопытно, конечно. Очень интересно, чем всё закончится, хоть и понимаю, что из санитарок точно не погонят, раз уже взяли. Кроме того, доктор сказал, что сам учить будет, – может, пошутил? Вот так мы все вместе по коридору проходим, а затем и в кабинет возвращаемся.

– Итак, – разворачивается ко мне Константин Давыдович, – до сентября будешь приходить с мамой, учиться и работать, а как школа начнётся, договоримся. Это понятно?

– Понятно, – киваю я, ожидая продолжения, и не ошибаюсь.

– Лена, берёшь её к себе младшей медсестрой и учишь всему, чего не знает, – велит заведующий отделением. – А сейчас в кадры ведёшь, и пусть меняют.

– Ясно, Константин Давыдович, – сосредоточенно кивает товарищ Петюшина. – Спасибо большое!

И тут я удивляюсь: она-то за что благодарит? Это я должна до потолка прыгать от счастья, ведь сразу же через ступеньку шагнула! По крайней мере, мне так кажется, поэтому я благодарю, а медсестра, которая теперь моя начальница, показывает на дверь. Кинув прощальный взгляд на маму и увидев её улыбку, я больше не волнуюсь, идя, куда показано.

– Так, меня можешь звать тётей Леной, – сообщает старшая, по-моему, медсестра. – Я тебя буду звать Лерой, иногда по фамилии. Возражения есть?

– Нет, – качаю я головой, не понимая, откуда сразу вот такое изменение отношения.

– Ты не спрашивала, но подумала, – продолжает, получается, тётя Лена. – Я не Мессинг, мысли не читаю, но объясню: ты наша. Ты из семьи врача, только что доказала, что готова идти к своей мечте, а значит, наша. И мы с нашей Валерией сейчас отправляемся в кадры. Ты комсомолка?

– Конечно, – улыбаюсь я, ведь как же иначе?

– И к комсомольцам тогда, – кивает она, сразу же ответив на все мои вопросы.

Неожиданно доброй она оказывается, как будто действительно родственница. По крайней мере, очень тепло ко мне относится, показывая, что и где здесь расположено. Я стараюсь запоминать, ведь это очень важно, ну а затем оказываюсь в отделе кадров. Вот там всё как-то моментально происходит: тётя Лена только и успевает сказать, что ей поручил Константин Давыдович, а уже спустя несколько минут мне дают расписаться и объясняют насчёт зарплаты. Оказывается, меня младшей медсестрой официально берут, не на общественных началах. Но как, мне же четырнадцать?

– Смотрим сюда, – показывает мне таблицу какую-то с указанием персонала больницы пожилой дядечка. – О возрасте ничего не написано, а товарищу Аглинцеву виднее. Свободны!

У меня даже рот от удивления открывается, а тётя Лена смеётся. Она вполголоса рассказывает мне, что действительно нигде не написано о возрасте медсестёр, потому что там важны знания. А раз я знания показала, то с четырнадцати вполне можно, ведь меня же ещё учить станут. И вот это откровение меняет моё представление о предстоящем пути. Выходит, я к институту уже медсестрой буду, с опытом! Это так здорово, что мне опять визжать и прыгать хочется.

– Сейчас к комсомольцам зайдём, – сообщает тётя Лена, – а потом дам тебе задание, и посмотрим, как справляешься.

– Спасибо, – улыбаюсь я, не помня себя от радости.

Вот такого я совершенно точно не ожидала…

«Здравствуй, Вика!

Очень рада твоему письму и поздравляю с поступлением! Не очень хорошо поняла твои опасения по поводу Виктора – он приставал к тебе? Если это так, то стоит поставить вопрос ребром, а то и вынести на собрание. Если он не способен отличить личное от общественного, то грош ему цена как комсомольцу! И пусть товарищи ему скажут…»

Вечером я всё ещё совершенно ошарашена. Удивление произошедшим вытесняет из моих мыслей даже Алексея. Интересно, отчего я подумала именно так? Когда это Алексей успел стать «даже»? Впрочем, я сейчас о другом. Стать младшей медицинской сестрой в мои четырнадцать – это что-то невообразимое, о чём я вечером папе рассказываю.

– Всё правильно, – кивает он, сразу же отложив газету. Папа всегда так делает, показывая мне с раннего детства, что я для него важнее, и это просто бесценно, по-моему. – В нашей советской стране разрешено всё, что не запрещено, правильно?

– Правильно, – киваю я, ведь это очень логично.

– Запрещённое перечисляют наши советские законы, уставы и уголовный кодекс, – продолжает он свою речь. – Раз в штатном расписании больницы не указан минимальный возраст, а определён только необходимый уровень знаний, то что это значит?

– Значит, можно… – негромко отвечаю я.

Действительно так. В Советском Союзе до четырнадцати нельзя, а после вполне можно. Есть, конечно, свои ограничения, но мне уже всё тётя Лена объяснила: в учебное время, с сентября, я буду только после занятий приходить на работу, ну, если мне первый год по практике не зачтут, а пока лето – можно и весь день. Тем более меня учить станут, ну и процедуры у меня ещё, чтобы поскорее восстановиться.

Так что, выходит, всё правильно, поэтому я засыпаю со спокойной душой. Сначала-то, конечно, долго с папкой разговариваю, которому меня мама нахвалила прямо до смущения. Оказывается, Константину Давыдовичу очень понравилось, что я не кривилась и не морщилась, а смело в руки препараты брала. Ну и ещё как называла, как объясняла…

– Это твой первый экзамен жизни, – произносит папа, обнимая меня. – Доселе были лишь школьные испытания, а теперь ты вступила в медицинское братство. Поздравляю тебя, дочка.

– Спасибо, папка, – я даже зажмуриваюсь от удовольствия.

Вот, теперь можно и спать. Мысль о том, чтобы почитать перед сном, я отметаю, потому что мне нужно выспаться, завтра рано утром на работу. А всего через пять дней мы встретимся с Алексеем, и отчего-то я на этот факт немного странно реагирую. Мне кажется, будто мы не просто подружились, а ещё что-то случилось, незаметное для меня пока. Впрочем, сейчас это не так важно – спать пора.

Наверное, напрасно я думала об Алексее перед сном, потому что сны мне несуразные снятся. Будто гуляем мы с ним за руку, он в форме, а я в халате белом, по берегу Невы, а вокруг люди радуются, как на Первомай. В этом сне я такая счастливая, просто не выразить как… Наверное, сон мой что-то значит, хоть и совсем невозможный он – что мне в халате вне больницы делать? Но вот ощущение тёплого счастья остаётся со мной, даже когда звенит будильник.

Долго раздумывать мне некогда, надо на зарядку становиться да душ принимать, чтобы успеть с мамой поесть не торопясь. Маме не нравится, когда торопятся, поэтому и не надо спешить. Впереди у меня сегодня больница. Вчера тётя Лена рассказала, чем с утра заниматься придётся – проверить комплектность бинтов, йода и медикаментов в шкафах. Нужно по журналу проверить и, если чего-то не хватает, расписать. В отделении всегда всего должно быть вдоволь, чтобы, если несчастье какое, не было паники. Но лучше бы, конечно, чтобы несчастий не случалось.