– Мне пора, – сообщает он мне.

– А мы ещё встретимся? – кажется, это совсем по-детски звучит. – С завтрашнего дня я в больнице работаю, по полдня, наверное, только пока не знаю, какую половину.

– У меня служба, – качает он головой. – В воскресный день?

– Двадцать второго? – переспрашиваю я. – Здесь же?

– Где вам будет удобнее, – чуть склоняет он голову ко мне.

– Тогда… В десять у Дома книги, идёт? – решаю я, потому что ориентир, по-моему, удобный.

– Обязательно буду, – обещает мне Алексей, а затем… уходит.

Мы, конечно, прощаемся, но быстро, потому что время уже. И вот он уходит, а я смотрю ему вослед и пытаюсь понять, что со мной происходит. С одной стороны, я подружилась с курсантом, и ничего зазорного в том нет, но вот себе я не вру, как и родителям, оттого понимаю, что вела себя не совсем как подруга. По крайней мере, мне так кажется.

***

Мы возвращаемся домой с Ленкой, потому что у её брата время тоже закончилось. Она от этого даже расплакалась, но теперь мы едем домой в трамвае, и я, обнимая её, утешаю нежданно ставшую настоящей подругой соседку. Она рассказывает мне о том, что с самого детства он был для неё дороже всех, потому безумно трудно без него. Пусто ей, а я…

– Вот выучится он, будет на побывку приезжать, – успокаиваю я её, очень даже понимая, как трудно иногда без самого главного мужчины в жизни.

У Ленки совсем недавно отец погиб, я и не знала. А он в финскую… Настоящий герой, просто как в газетах, но ей от этого не легче. И хотя сама понимаю, что говорю не то, да и не так, да только успокаивается в моих руках Ленка. Вот кажется мне, что ей просто выговориться надо. Мама рассказывала, что это и у малышей бывает, когда что-то плохое случается.

Трамвай грохочет на стыках, а я сама задумчивая. Ленка в моих руках затихает и даже, кажется, чуть дремлет или же просто задумчивая, а меня одолевают мысли. Что-то необыкновенное случилось сегодня, не могу совсем себе объяснить я, почему так воспринимаю Алексея. И будто едва знакомы мы, а тепло мне сегодня было. Будто где-то внутри тепло делалось от жестов его, улыбки и слов, хоть и не говорил он ничего такого. Надо папу спросить… Или маму?

– Пойдём на выход, – утягивает меня встрепенувшаяся Ленка, будто и не сидела она только что притихшая, а снова улыбчивая.

– Пойдём, – согласно киваю я, поторопившись к дверям. – На трамвай или пешком?

Тут трамвай третий ходит, можно на нём, а можно и пешком, только мне сейчас, наверное, лучше на трамвае, всё-таки притомилась я сегодня. Надо будет маме рассказать о том, что в пот не бросало, но дышалось так себе. Может, гимнастика есть, чтобы восстановиться побыстрее? Очень мне желательно поскорее как раньше быть, ведь мне нужно работать, а санитаркам совсем непросто, пусть даже и в детском отделении.

– Давай трамваем, – будто читает мои мысли Ленка. – Знаешь, ты права, – без перехода продолжает подруга. – Зря я так плачу, ведь раньше Саша только меня защищал, а теперь всю страну! И меня тоже…

– И тебя тоже, – подтверждаю с улыбкой я, поворачивая на Салтыкова-Щедрина, как я её запомнила.

Оказывается, правильно запомнила, вон и остановка трамвайная, на которой совсем ожидающих нет. Время пролетело абсолютно незаметно, а обед я пропустила. Ох и будет мне на орехи за нарушение режима питания, ведь этого допускать совсем нельзя, так мама говорит.

Забравшись в третий трамвай, уже предчувствую сердитый мамин взгляд, поэтому заранее готовлюсь к словам о безответственности. Мама, конечно же, права, это очень неправильно – пропускать обед, но я просто даже не заметила, как время прошло, да и нет у меня пока часов, чтобы правильно определять его. Надеюсь, папка хоть о пропавшей дочери не забеспокоился. Вот кого мне заставлять волноваться совсем не хочется. Ну да не исправишь уже ничего, так что буду виниться, глядишь, и не сильно заругают. Очень уж день сегодня хороший, не хочется его грустью портить.

Ленка будто понимает, отчего я беспокоюсь, буксиром из трамвая устремляясь вперёд, а я никак не могу сосредоточиться на ожидающем дома, потому что перед глазами Алексей. Вот же привязался! Как будто я других парней ни разу не видела! Сердиться на себя у меня всё равно не получается, правда, ещё и дыхание сбивается быстро, потому я концентрируюсь на правильном вдохе, чтобы не изображать «овечку»7[1] на Сортировочной.

– Если заругают, скажи, что я виновата, – говорит Ленка мне у самого парадного.

– Что ты! – я даже рукой на неё машу. – Врать нельзя!

– Совсем? – удивляется она, кажется, даже иначе на меня посмотрев.

– Это мама и папа, так что совсем, – качаю я головой, решив не напоминать подруге, что комсомольцы не врут.

Она улыбается, сделав для себя какие-то выводы, а затем мы чинно поднимаемся, хотя у меня отчего-то немного голова кружится. Именно об этом я и думаю, поэтому не сразу реагирую на открывшуюся дверь, от неожиданности взвизгнув, когда оказываюсь в воздухе. Ленка, кажется, что-то говорит, но я сама будто плыву, потому что меня папка в руках держит.

– Милая, глянь-ка, – произносит он, укладывая меня на диван.

Кажется, в этот раз, если и будут ругать, то не за обед. Мгновение – и сквозь распахнувшийся ворот блузки ко мне прикасается воронка фонендоскопа. Несмотря на то, что мама хирург, фонендоскоп у неё, конечно же, есть. Послушав некоторое время, мама, доселе выглядевшая нахмуренной, вдруг улыбаться начинает. Значит, не всё так плохо и можно успокоиться.

– Акклиматизация у дочки, – объясняет она встревоженному папке. – Климат в Ленинграде более влажный, да ещё нагрузилась Лерка, вот и вышло. Сейчас полежит немного, а затем и поест.

Папа успокоенно вздыхает, усевшись рядом со мной. Ну и я спокойная уже, ведь акклиматизация – обычное дело, мне мама ещё раньше это объясняла. Наверное, я просто забыла или внимания не обратила, отчего чуть неприятность со мной не случилась. Хорошо всё же, что мама такой отличный врач, я тоже таким буду, просто обязательно!

Как только мама позволяет, я иду мыть руки и обедать. Ну а потом рассказывать и вопросы задавать. Очень много у меня вопросов сегодня накопилось, ведь совсем странно я с Алексеем сегодня себя вела, необычно. И эти мысли меня тревожат, конечно. А ещё нужно подготовиться к завтрашнему – у меня работа начинается, и надо себя сразу хорошо показать.

– Дочку сейчас разорвёт, – замечает папа, отхлёбывая мамин суп.

– Ничего, поест и сразу расскажет, – отвечает ему мама, погладив меня по голове, как в детстве. Очень мне этот жест приятен, хотя я стараюсь не показать, ведь взрослая уже, четырнадцать целых лет!

Гостиная превращается в столовую во время, как папа говорит, «принятия пищи». Круглый стол отодвигается от окна, и вокруг него устраиваются самые обыкновенные стулья со слегка витыми ножками. Родители не любят вычурности в быту, ведь каждая вещь должна быть функциональной. Наверное, это оттого, что папа у меня военлёт, но, может, и не только. Мне нравится, даже очень, ведь всё родное вокруг.

Обед у нас из трёх перемен блюд состоит. Супы, борщи, харчо, щи – обязательно что-то жидкое и тёплое, а затем и второе. Поесть за обедом надо плотно, как и утром, а вот ужин может быть лёгким, чтобы спалось сладко и спокойно. Так мама говорит, а она точно знает, как правильно нужно питаться.

Вот сейчас поем и расскажу обязательно!

«Здравствуй, Ленка!

Получила твоё письмо прямо с утра, когда на работу собиралась. Я теперь санитаркой буду в хирургии, представляешь? В маминой больнице, конечно. Говорят, она самая известная в Ленинграде, просто не могу дождаться, когда наконец смогу войти в отделение. А ещё я тут познакомилась…»

– Вставай, соня, – ласковый мамин голос будит меня ещё даже до будильника. – На работу пора.