Бак, выложенный марлей, рядом стоит, значит, я правильно думаю, ведь отрезанную часть никто хранить не будет. Я переступаю с ноги на ногу, едва лишь не задев столик на колесиках, но этого, слава Марксу, никто не видит. А учитель тем временем кладёт первый разрез.

Почувствовав дурноту, продолжаю убеждать себя, что всё передо мной не настоящее, и это помогает. Я медленно прихожу в себя, внимательнее уже наблюдая за ходом операции. На самом деле аппендэктомия – так официально такая операция называется – простая очень. Сделать что-то не так тут почти невозможно, поэтому задача в моём случае была, наверное, просто не напугаться вида крови. Это у меня получается, так что я уже нормально рассматриваю, и как отрезает, и как зашивает живот мальчишке, которому мне в понедельник градусник выдавать, мой учитель.

Это моё первое боевое крещение, так можно назвать произошедшее, поэтому я счастлива. Именно сегодня я сделала шаг не просто в медицину, а именно в хирургию, которая мне безумно просто нравится.

– Стоит? – интересуется учитель.

– Молодцом держится, – отвечает ему тётя Лена, обнаружившаяся позади.

– Значит, будет из неё со временем настоящий хирург, – удовлетворённо резюмирует Константин Давыдович.

И тут только я понимаю, что говорили обо мне. Получается, что хвалят, и это очень приятно. Затем следует команда «размываться» – это значит, что нужно снимать с себя всё и затем, ещё раз помыв руки, идти в отделение. На самом деле, конечно, не в отделение, а ждать Константина Давыдовича, чтобы рассказать ему, что я увидела и что поняла.

– Ну как ты? – слышу я мамин голос, едва только выхожу из операционного блока. Она меня внимательно осматривает и начинает улыбаться затем.

– Я хорошо, мамочка, – улыбаюсь ей, чтобы не волновать, ведь действительно всё ладно получилось.

– Большая молодец ваша дочь, Елизавета Викторовна, – замечает тётя Лена, оказавшись позади меня. – Выстояла, не упала, смотрела внимательно. Константин Давыдович очень хвалил.

– Молодец, Лерка, – хвалит меня и мама, отчего мне очень улыбаться хочется – мама же похвалила!

Пожалуй, именно сегодня я сделала свой главный шаг, сумев проверить решимость быть хирургом. Я знаю, тётя Лена ожидала, что я сознание потеряю, но я справилась, чем, конечно, удивила её. И вот по дороге к кабинету учителя она рассказывает, что молодые медицинские сёстры, бывает, падают в обморок в первый раз, и это нормально. Ещё я узнаю, отчего меня на операцию позвали – я эксперимент Константина Давыдовича с разрешения самого товарища Гиммельфарба. Он хочет доказать, что, готовя медсестру с начальной подготовкой практически, можно добиться больше успехов, чем традиционным способом.

Другой кто обиделся бы, но я не буду, мне даже очень приятно, что именно я стала экспериментом, ведь у меня есть цель. И к этой цели я иду всю мою жизнь. Поэтому я очень даже рада, вот!

«Здравствуй, папка!

Наконец-то письмо от тебя! Я рада, что ты здоров и бьёшь проклятого фашиста! Мы с мамой тоже здоровы. Знаешь, вчера я впервые оказалась в операционной! Правильно я решила в хирурги идти, очень мне это дело нравится, поэтому я буду хорошо учиться, чтобы ты мог мной гордиться! Так хочется, чтобы война поскорей закончилась…»

Будильник звенит как-то заполошно, по-моему. Я вскакиваю, в первый момент даже и не вспомнив, отчего в такую рань-то. Время суток определить сложно – светомаскировка. Надо папино поручение выполнить не забыть, потому что он лучше знает, как поступать правильно. С такими мыслями я приступаю к ежедневному занятию, ведь мне скоро на вокзале быть надо.

Наверное, мы начали привыкать, хотя на воздушные тревоги ещё заторможенно реагируем, но я уже знаю, где у нас бомбоубежище. На чердаке, кстати, есть вода и песок на случай пожара. Ленка в дружинницы записалась, а нас многое не касается – мы медики. Оказывается, есть распоряжение беречь медиков, вот нас и берегут, потому что мы считаемся на боевом посту. И я тоже, поэтому медицинская школа согласна на то, что – потом. Константин Давыдович говорит, что сам всему научит, только экзамены сдать надо будет.

Вчера меня много хвалили, а ещё учитель сказал, что пора меня к самостоятельной работе допускать, раз я такая ответственная. Из чего был сделан вывод об ответственности, я не знаю… А ещё к нам вечером домуправ приходил – улыбчивый старичок – ему уточнить надо было о нас. Узнав, что мы с мамой в больнице работаем, сразу же распрощался. Мне, кстати, в больнице рассказали, что я теперь мобилизованная, хоть и несовершеннолетняя.

К завтраку я выхожу уже одетая, ожидаемо маму увидев, хоть и не хотела бы её беспокоить, но это же мама. Она, конечно же, всё помнит, и я очень этому рада. Мама очень по-доброму на меня смотрит, увидев сейчас. Она, конечно, не отдохнула, но встала ради меня.

– Доброе утро, Лерочка, – ласково произносит она. – Хорошо спала после вчерашнего?

– Ты знаешь, мамочка… – я даже задумываюсь на мгновение. – Очень даже неплохо, только…

– Алексей снился? – она будто бы мысли читает!

– Да… – тихо отвечаю я, совершенно смутившись, потому что не могу себе объяснить подобного.

– Это хорошо, дочка, – мама вздыхает, – пусть у него кто-то будет. А дружба это или ещё что – потом узнается.

Вот эта мамина фраза заставляет призадуматься. Это, правда, завтраку не мешает, но заставляет думать об Алексее совсем иначе. Я всё думала же, как сама к нему отношусь, а о нём-то и забыла! А он сирота, и сегодня, наверное, на фронт отправляется. Кто знает, что его там ждёт… Буду ему подругой или, может, сестрёнкой, ведь это же плохо, когда совсем никого. Если Алексей будет знать, что я его жду, то ему же легче будет? Папа всегда говорил: «Любому очень важно, чтобы у него кто-то был». Может быть, мама имеет в виду именно это? Тогда я буду!

Закончив с едой, бросив взгляд на часы, начинаю собираться быстрее. Когда вернусь, надо будет выполнить папино распоряжение – снять стёкла, не везде, но снять, и заменить их фанерой. Воздушная тревога уже была, может случиться и настоящая. Как она бывает, я не знаю, конечно, но если папа сказал, что нужно заменить стёкла, то так и сделаю.

В газете писали о том, что полоски бумаги и газеты надо на стекло наклеить. Значит, стёкла могут разбиться, а фанера не разобьётся. Она с одной стороны чёрной краской окрашена, поэтому будет удачно для светомаскировки, и лампочку с улицы видно не будет. Надо будет, кстати, проверить, или попросить кого проверить… А сейчас уже убегать нужно.

– Документ не забудь, – напоминает мне мама, на что я благодарно киваю.

В больнице мне выдали, потому что я ж несовершеннолетняя, паспорта у меня нет. А там написано, что я младшая медицинская сестра отделения хирургии детской больницы имени Раухфуса. Место проживания и даже моя фотокарточка имеется. В Ленинграде же военное положение, поэтому патрулю нужно обязательно быстро установить, кто я и откуда. Мне так тётя Лена объяснила, и я приняла это объяснение.

Жаль, что не услышала утреннюю сводку, наверное, на вокзале услышу, а сейчас меня уносит пустой трамвай по уже знакомому маршруту. Один и тот же, получается, у меня маршрут почти. Сейчас у нас раннее утро воскресного дня, но вот ощущения праздника нет совсем. Начавшаяся война, все известия последних дней, да и объявления о строительстве укреплений отменили все праздники до конца войны.

На нашу страну напал враг! Страшный, коварный, подлый! Но наверняка германские рабочие и крестьяне обязательно поднимут восстание, чтобы свергнуть тех, кто напал на первое в мире государство, построенное такими же, как они. Ведь не зря же по радио говорили, что войну нам навязали всякие буржуи, купающиеся в крови трудового народа. Поэтому надо ещё немного подождать, ведь наше дело правое!

Я смотрю в окно, сидя в пустом вагоне, а за ним совершенно изменившийся всего за неделю постепенно становящийся любимым Ленинград. Колыбель Революции, город Ленина, снова, как и много лет назад, готовится к бою. Это хорошо заметно по мешкам, закрывающим нижние витрины, по тому, как маскируют здания, то здесь, то там можно строительные леса увидеть… Фашисты наверняка постараются уничтожить красоту, ведь они физически не переносят ничего красивого. Об этом и на собрании говорили, что фашисты от настоящей красоты злятся страшно, просто бесятся, и потому всё хотят поскорее уничтожить.