Меня передают из отделения в отделение, показывая, что и как устроено – как детское питание готовится, например, как кухня работает… Константин Давыдович распорядился, чтобы я, значит, всякую работу знала. Ему виднее, конечно, кому, как не ему, знать, как правильно готовить будущего врача. Я же просто радуюсь возможности заниматься делом своей мечты, быть среди врачей, хотя, конечно, хочется…

Снится мне ночами, что нет никакой войны, а мы вчетвером с папкой и Алёшкой гуляем по набережной… И что мама и папа его принимают. А вокруг радостные люди и шары летают, а не аэростаты. Мы обязательно победим, обязательно! Только хочется мне, чтобы папка и Алёшка рядом были, чтобы прижаться, как в детстве, и обнять ещё. А нужно вставать и идти.

Всё яростнее митинги, да и сводки, хоть и туманные, но кажется мне, всё ближе они. Народное ополчение обучается, а врачей не берут. Взрослых, по слухам, взяли, а детских приказано – нет. Потому что, если что, заменить нас некому. Доктор Нефёдов из скорой помощи очень огорчался, что не берут. Но их фронт здесь, как и мой, и мамин, хотя хорошо, что маму не берут, наверное… Не знаю, смогу ли я без неё жить.

Впрочем, грустить мне некогда, у каждой медицинской сестры, каждой санитарки много работы, в основном из-за воздушных тревог. Мы промеж собой разбили палаты, и теперь каждая знает, куда бежать и каких нести детей. В первые разы ещё была неразбериха, а теперь уже нет – мы привыкаем. Да и тревога бывает по несколько раз на дню, так что не набегаешься.

– Ну-ка, Валерия, пойдём-ка со мной, – приглашает меня Константин Давыдович, перестав звать уже по отчеству.

– Иду, – улыбаюсь я, поспешно пряча зачитанное почти до дыр письмо.

Больница, конечно, внешне и внутренне меняется. Но все мои дни проходят здесь, а выходных у нас нет. Чуть ли не с первого числа нет выходных, особенно у медицинских сестёр, потому что очень многие кто в ополчении, кто на фронт ушли, а из других отделений даже перевели. Ничего, после войны отдохнём, да и что бы я дома делала? Папе я отписала в адрес больницы письма слать, Алёша изначально так делал, так что… А домой мы ещё приходим после работы, а потом уходим утром. Каждый день, хотя иногда я думаю, что на работе жить было бы проще, но мама против – помыться надо, постираться.

А ещё мама берёт всю норму еды, которая по карточкам положена, и запасает её. Это в ней память Гражданской войны говорит, ведь мама у меня хоть и была совсем молодой, прямо как я сейчас, но всё хорошо помнит. Ну ещё и запас карман не тянет, так она говорит. Мама ошибаться не может, поэтому я и не возражаю. Незачем совсем мне возражать.

Несмотря на борьбу с шептунами и паникёрами, слухи множатся, но я не боюсь. Я твёрдо знаю: если даже враг подойдёт к Ленинграду, мы никому город не отдадим, и другого мнения быть просто не может. Вот только за папку беспокойно очень, и за Алёшу тоже, хотя они оба пишут, что у них всё в порядке и волноваться не надо.

– Такова наша женская доля, – вздыхает мама, когда я спрашиваю её, – ждать мужчин из похода, сохраняя тепло очага.

И я запоминаю её слова, ведь мама не может ошибаться. Я пишу письма, каждый день пишу и папе, и Алёше, рассказывая о том, что всё хорошо у нас и налётов нет, значит, здорово зенитчики службу несут, а в ответ не так часто, но получаю из рук бабы Веры письма от них. Как-то так складывается, что добрые весточки она мне приносит. И кажется санитарка мне доброй волшебницей из фильма, который я ещё в Москве смотрела.

Плакать иногда хочется, потому что непросто мне, да и устаю сильно, а мама хмурится иногда, но зато последствия болезни меня совершенно отпускают. Я и хожу уже, совсем не задыхаясь, и детей ношу спокойно. А ещё учитель водит меня в морг и учит правильно работать при операции, потому что «мало ли что». Я думаю, что Константин Давыдович просто так говорит, а учит меня оттого, что поспорил с кем-то, но мне не говорит, дабы не обидеть.

Мне всё равно, на самом деле, почему он меня учит. Поспорил или нет – главное же не это. Главное, что я ещё на шаг приближаюсь к своей мечте. И пусть идёт война, но я уверена: если не сверну со своего пути, то и никто не свернёт, и тогда мы хоть на чуть, но быстрее победим. Мы просто обязаны победить, нет у нас другого пути, ведь фашисты проклятые очень хотят, чтобы нас не было. А мы будем! Назло всем будем!

Ночью, когда тревога, надо вскакивать и идти в убежище. Я тут как-то попыталась наверх к Ленке подняться, но меня сразу же прогнали. Сказали, очень строгое указание есть о медиках, поэтому «брысь в убежище». Тётя Вика, другая наша соседка, так сказала и ещё улыбнулась ласково. Вот не знаю, почему ко мне такое отношение, ведь я же не врач. К маме да, мама очень важна, а я-то чего?

Видимо, есть отчего, потому что с нами с мамой даже патрули вежливо очень говорят, когда её ромб видят. Плакаты изменились, яростнее стали, злее, что и понятно. Не вышло фашистскую погань выгнать одним ударом, вот и злятся плакаты. Но мы обязательно победим, потому что должны.

«Здравствуй, Алёша!

Очень рада была твоему письму и тому, что крепко бьёшь ты фашистских зверей. У нас всё хорошо, все здоровы. Кажется, война всё ближе, но мы обязательно отстоим Ленинград, даже не сомневайся! Очень радуюсь каждому твоему письму, ведь…»

Август прошёл как-то рутинно, спокойно. Я уже научилась рефлекторно при воздушной тревоге действовать, а Константин Давыдович ворчит о том, что такими темпами надо будет переносить операционную в подвал. Как ни странно, эта мысль находит поддержку у главного врача, и бойцы начинают шевелиться. Неожиданно прибавляется детей, при этом слух есть, что поезд с эвакуируемыми расстреляли и разбомбили гитлеровские выкормыши. Судя по характеру ранений, похоже.

Так что у хирургов много работы, ну и у меня тоже, ведь медицинских сестёр не так много. Теперь я понимаю, зачем меня так готовили, по всем отделениям гоняли да торопили, и экзамены ещё. В целом могу сказать, что совсем иначе смотрю на происходящее, понимая, какой наивной была тогда, в июне. Но мы победим, не можем не победить, потому что нет этой нечисти, расстреливающей детей, места на земле, нет и быть не может.

С сентябрём приходит промозглая погода с дождями, низко висящими тучами и невесёлым настроением. Лето пролетело совершенно незаметно, но оно и понятно – война. Папа и Алёша пишут, не забывают, всё хорошо у них, ну и у нас тоже всё в порядке, только грустно, да ещё канонада слышна. Всё ближе подлый враг к Ленинграду, но я знаю: сюда ему не пройти. Никогда! Если надо будет, мы все возьмём винтовки в руки, чтобы защитить детей от кровавых беспощадных палачей.

Это случается, когда я иду из палаты, где перевязала лежачих. В коридоре слышно очень хорошо странный свист, всё нарастающий, никогда ранее не слыханный, а затем кажется, что всё сотрясается. «Бомбы!» – думаю я, бросаясь к палате малышей.

– Тётя Лена! Тётя Лена! Бомбы! – кричу я, а медсёстры и санитарки уже бросают всё, изо всех сил стремясь поскорее вытащить детей.

Эти громкие звуки наверняка взрывы, а они только от бомб могут быть. Но почему тогда не дали тревогу? Непонятно… Только раздумывать некогда. В эти минуты я думаю лишь о том, что нужно спасать детей, и, влетев в палату, осторожно беру на руки двоих самых маленьких.

– Вера! Варя! Саша! Ну-ка быстро за мной! – выкрикиваю я, а дети уже вскакивают.

Взрывы слышны то ближе, то дальше, хотя кажется мне, что вот-вот сейчас попадут и останемся все мы под обломками и камнями. Но я давлю в себе панику, ведь у меня дети. Им очень страшно, но они идут за мной прямо в бомбоубежище, к знакомым скамеечкам. Я должна оставаться здесь, а другие медсёстры спускают детей, показывают на меня пальцем и быстро убегают.

– Давайте-ка, садитесь поближе, – говорю я детям, часть которых готовится заплакать. – Сейчас я расскажу вам сказку, не надо бояться, вы здесь в безопасности.