— Там твои друзья наведывались, — отмахнулся я. — Но пока минуло, слава Богу.

Я достал и налил из глиняного горшка в кружку горячего куриного бульона. Степан с утра курицу пожертвовал — за что ему отдельное спасибо.

— Пей понемногу, — предупредил я. — Не торопись.

Поднял ему голову, стал по чуть-чуть вливать бульон. Алексей пару раз закашлялся, но большую часть все же проглотил. Щеки чуть порозовели.

— Бок покажи, — сказал я, отставляя кружку.

Он скривился. Я аккуратно приподнял одеяло, пальцами прощупал повязку.

Теплая, конечно, но промокнуть не успела, кровь не проступает. Слегка надавил вокруг шва, следя за его лицом.

— Болит?

— Терпимо, — выдохнул он. — Хуже бывало…

— Вот и славно.

Я прислушался к дыханию. В груди не хрипит, лишнего свиста нет. Значит, легкое не пробило, обошлось.

«Отек пойдет, — отметил про себя. — Но, если не занесем еще грязи и не дадим переохладиться, выкарабкается. Антибиотиков нет, вся надежда на выносливый организм Лагутина и самогон Михалыча».

— Слушай сюда, Алексей, — сказал я уже вслух. — Завтра должен Афанасьев объявиться, там с ним уже решать будем, как дальше быть.

Он вяло кивнул и закрыл веки. Я поправил одеяло, чтобы не поддувало, проверил, как ноги лежат, чтобы кровь нормально ходила, и поднялся наверх.

Люк прикрыл, мешки и бочонок мы с Михалычем вернули на место.

— Ну?

— Держится, — ответил я. — Температура есть, но не критичная. Рана, кажись, чистая, кровотечения нет. Вроде все вчера по уму сделал. Худо, что в погребе, но пока некуда деваться.

— Слава Богу, — перекрестился Степан. — Чай будешь?

— Благодарствую, Степан Михалыч, пока не буду, поспать хочу, — зевнул я. — Я ж всего пару часов прикорнуть успел. Если что — буди.

— Добре, ступай, Гриша, — кивнул он.

До своей комнатушки добрел почти на автомате. Сбросил сапоги, рухнул на жесткую постель. Уставший подростковый организм долго уговаривать не пришлось — вырубился моментально.

В этот раз мне наконец удалось поспать по-человечески. Когда открыл глаза, был уже разгар дня. Я нащупал на тумбочке свои хронометры. Стрелки показывали третий час пополудни.

— Вот это да… — пробормотал я. — Целых пять часов даванул.

Поднялся, размял спину, пару раз присел. Ополоснул лицо студеной водой из рукомойника, привел себя в порядок.

На кухне Степан сунул мне миску с густыми щами и ломоть черного хлеба.

Я не стал ломаться — съел все до последней капли, запил чаем.

— Как там наш гость? — спросил я между ложками.

— Тихо, — ответил он. — Спускался час назад. Я его тормошить не стал.

— Добре, — кивнул я.

Пока доедал, мысли уже побежали вперед.

«По-хорошему, надо бы к атаману зайти, — прикинул я. — Но толку сейчас? Сказать, что под его носом творится, так Степан Осипович и без меня все видит. А про Лагутина пока рано. Пусть сначала Афанасьев доедет — тогда все вместе решать станем».

Я отодвинул миску, вытер хлебом остатки щей.

— Степан Михалыч, пока время есть, без дела сидеть не хочу, — поднялся я. — Пойду-ка я на базар прогуляюсь. Трофеи сбыть намеревался.

— К оружейнику? — сразу понял Степан.

— Угу, — усмехнулся я.

Знакомая вывеска над дверью: «Оружейных дел мастер Игнатий Петров». Ниже мелом приписано: «Ремонт, покупка, продажа». Дверь скрипнула. В нос ударил знакомый запах — все как в прошлый раз.

За прилавком сидел Игнатий Петрович, в очках, низко сползших на нос. Перед ним на тряпице лежали разобранные детали ружья.

— Здорово дневали, Игнатий Петрович, — поздоровался я. — Не соскучился?

Он поднял голову, прищурился, всматриваясь.

Потом губы его растянулись в редкой улыбке.

— О, кто к нам пожаловал, — проворчал он. — Слава Богу! Заходи, вьюнош, рад, что не забываешь. Как дела твои?

— Спаси Господи, вашими молитвами, — кивнул я. — Надеюсь, и дальше так будет.

— Вот, хотел трофеи от горцев показать. Может, выйдет пристроить.

Я положил на прилавок сверток, развернул: пара кавказских кинжалов, один турецкий пистолет. Игнатий Петрович оживился, взял сначала кинжал с серебряной отделкой, повертел, постучал ногтем по клинку. Затем второй — добротный, но без украшательств. Потом к пистолету пригляделся.

— Неплохо, — хмыкнул он. — За вот это, — он ткнул в кинжалы, — одиннадцать рублей за простой, тридцать пять — с серебряной отделкой. А за пистолет… — он приподнял бровь. — Тут работы много, но вещь добрая, еще и украшена дивно. Пожалуй, пятьдесят пять дам за него.

Мы немного поторговались и сошлись на ста двадцати рублях за все. Я понимал, что это в лучшем случае треть настоящей цены. Но и я не на базаре торговать встал, а к перекупщику пришел.

Я перетянул кошель, чувствуя приятный вес монет.

И тут вспомнил, что это еще не все, чем могу порадовать местного перекупа.

— Игнатий Петрович, — сказал я, — это не все. Еще кое-что привез. Глянешь?

— Ну а что не глянуть, давай уже показывай, — усмехнулся он.

— Вот, — вывалил на стол увесистый сверток. — Серебряные пряжки, пара колец, один перстень, видавший виды. И три ружья, не первой свежести.

Игнатий Петрович сперва взялся за мелочь. Пряжки повертел, прикусил, ногтем по краю провел.

— Серебро настоящее, — буркнул. — Но не новое. Кольца… так себе, зато металл добрый. Перстень… — он поднес его к лампе, щурясь. — Камень простой, недорогой, а работа хорошая.

— Как оценишь, Игнатий Петрович? — я пожал плечами.

— Деньги, деньги… — проворчал он, но уголок рта дернулся.

Он быстро прикинул что-то в уме:

— Двадцать шесть рубликов дам.

Я тут же скривился.

— Да ты меня вчистую на голодный паек посадить хочешь, Игнатий Петрович, — возмутился я. — За такой серебрушный набор и слепой больше даст. Давай пятьдесят.

— Побойся Бога, Гриша! Не нравится — иди к златокузнецам. Ко мне с этим вовсе не по адресу. Я ж честную цену даю. Ладно, пусть будет тридцать рублей.

Я кивнул, соглашаясь.

— Добре, — махнул он рукой. — Давай поглядим пистоли твои.

Я развернул тряпье.

Первое ружье — длинный, потемневший от времени ствол, ореховый приклад с трещиной у шейки. Второе поприличнее, но с подбитым замком. Третье когда-то, видать, было козырным, с резьбой по ложе, сейчас же — поцарапанное, местами орнамент стерт.

Игнатий Петрович оживился.

— Это что у нас… — он взял первое, заглянул в канал ствола, постучал по замку. — Железо еще ходит. Почистить, поправить ложе — жить будет. Пятнадцать рублей.

— Второе… — он взвесил его в руках. — Замок перебрать, но ствол здоровый. Двенадцать рублей.

— А вот третье ты мне почти даром отдашь, — хмыкнул он. — Слишком много с ним возни. Не более пяти рублей дам.

— Даром — это ты любишь, — огрызнулся я. — Ты ж с них еще два ружья соберешь, я-то знаю. Так что давай не притворяйся.

Он коротко рассмеялся.

— Лады, разбойник, — примирительно сказал он. — За все три дам тридцать два рубля. На этот раз без торга казачонок.

— Согласен, — хмыкнул я, махнув рукой.

Мы хлопнули друг другу по ладони, закрепляя уговор. Сто восемьдесят два серебряных рубля перекочевало в мой кошель.

Теперь надо было запасы пополнить.

— Игнатий Петрович, мне бы припасов к моему револьверу Лефоше, пороху, капсюлей… ну и, может, что интересного у тебя появилось, — я положил на стол револьвер.

Два таких же лежало в хранилище, один из которых раньше принадлежал графу Жирновскому. Вот тот светить ни в коем случае нельзя. Приметный он. А вообще над ним нужно поработать: на рукояти щечки поменять — и станет безликим.

— Эх, Гриша, Гриша… — вздохнул мастер. — Помнится мне, ты летом у меня штифтовые патроны к этому чуду брал?

— Было дело. Полторы сотни тогда взял. Да все, почитай, и вышли. Крохи остались.

— Ага, и я помню хорошо. Они мне считай даром достались по случаю. Ну я на радостях их распродал. А потом сунулся заказать— и за голову схватился. Ты, можно сказать, раз в десять дешевле их взял, чем их правильная цена. Они в Москве да в столице по восемь-десять рублей за сотню стоят. А пока к нам довезут — и вовсе шестьдесят-семьдесят рубликов выйдут. Дешевле, казачонок, пистоль твой серебром заряжать.