Щекой чувствую на себе мужской взгляд.

Нат тянется, чтобы обнять меня за плечи, и я тут же напрягаюсь.

Вместо плеч его рука ложится на спинку дивана позади меня.

— Не переживай, — бросает он спокойно, — это нормальная клиника. С сестрой все будет в порядке.

На языке так и вертится нелепое спасибо. Только благодарить его не за что.

Игнат просто пытается показаться лучше, чем он есть, показной заботой искупляя собственные грехи.

Поворачиваю голову, смотрю на него. В серые глаза, под которыми с недавнего времени залегли темные тени. Неужели не высыпается?

С чего бы?

— Зачем всё это было, я не пойму, — опускаю глаза на его идеальные, как с рекламной страницы, кожаные ботинки, — зачем ты затеял все это с самого начала? Для чего женился на мне? Что бы что, Нат? Объясни.

— А тебе что, требуется лишнее подтверждение? Не юли, будто не знала и не понимаешь этого.

Он берет меня за руку, и я не нахожу в себе сил её забрать. Наверное, мне сейчас слишком нужна поддержка. Пусть даже такая, иллюзорная.

Просто я знаю, что все это ненадолго. Если с Валей всё и правда хорошо, то мы просто уйдем отсюда, и я очень постараюсь, чтобы больше никогда этого мужчину не увидеть.

Это теперь моя главная цель. Пусть не думает, что без него я никто.

И о ребенке он тоже никогда не узнает.

— Только не говори мне про любовь, — усмехаюсь равнодушно, глядя на свои пальцы в его большой ладони.

— Тогда мне нечего тебе сказать, Маш, — вздыхает равнодушно, откидываясь на спинку дивана, — хотя знаешь, любимая, я мог рассказать тебе с самого начала. Про детей и Вику. Знаешь почему не стал? Хотелось посмотреть, как ты среагируешь на ситуацию. Что в тебе победит. Любовь ко мне, или же другие эмоции. Честно, я считал, любовь окажется сильнее, и ты постараешься всё выяснить и попытаться понять. Но ты не поняла, и вывод напрашивается сам собой.

Слушаю эту нелестную отповедь, сжимая руки на коленях.

То есть, я у него, получается, еще и виновата осталась? Как удобно.

— То есть оправдание у тебя всё-таки есть?

Поворачивает голову, насмешливо щурит глаза, только во взгляде холод, который заморозит и пустыню. По позвоночнику скользит изморось. Хочется поежиться.

Но вместо этого я пытаюсь забрать руку из его ладони, но он мне не позволяет. Сжимает крепче, как в капкане.

— Мне не в чем оправдываться, Маш, — выдыхает спокойно, склоняясь над моими пальцами, — абсолютно у всех моих поступков есть те или иные причины. Как и у наличия в моей жизни этой женщины с детьми тоже есть веская причина.

Качаю головой. Мне бы такую уверенность в себе. Любую вытворенную дичь могла бы оправдывать железобетонными причинами.

— И какая же? — отвожу глаза, не в силах выдерживать на себе этот тяжелый взгляд.

— Элементарная, — ухмыляется муж, мягко касаясь губами моего запястья, — это не мои дети, как и Вика не моя женщина. Она любовница моего отца.

Я могу только моргать, глядя на мужа в полном недоумении.

— Вика… что? — переспрашиваю наконец.

Тот кривит губы в усмешке, непринужденно играя моими пальцами.

— Я уже сказал.

— А дети? — продолжаю осознавать новую информацию, не веря собственным ушам.

В ответ Игнат только смотрит на меня снисходительно, как на несмышлёного ребенка.

— Я говорил, что не изменял тебе, Машунь.

Смотрю на его пальцы, переплетающиеся с моими. Он поймал меня ими в капкан, не давая выбраться. Даже если я захочу сейчас забрать у него свою руку, то ничего не выйдет. Попалась.

Зачем он держит, для чего?

Я не верю ни единому его слову. Проверял, значит?

Поднимаю взгляд, смотрю в ледяные серые глаза. В них нет ни малейшего проблеска неуверенности или страха, что уличу его во лжи.

Но я просто не верю.

— Очередная ложь… Тебе самому от себя не противно?

— Ну зачем мне тебе врать, м-м? — усмехается.

Смешно ему, беззаботно. Хотя от меня не укрывается его напрягшаяся шея и подергивающиеся желваки. Игнат нервничает, или злится.

Еще и вцепился в мою руку, словно хочет забрать себе меня по частям, если не получится целиком.

Раньше его касания действовали на меня совсем иначе. Теперь же хочется стряхнуть с себя его руки. Стряхнуть и убежать.

— Затем, что врал с самого начала? Ах да, не врал, талантливо недоговаривал!

— Злишься, — констатирует ровным голосом, снова поднося мою ладонь к губам и легонько касаясь ими кончиков пальцев, — понимаю. Это было очень жестоко с моей стороны. Я должен был рассказать тебе, Машунь. Но не мог. Ты бежала бы от меня дальше, чем видела.

Я и сейчас хочу. Кто бы знал, как сильно… и сделаю это при первой же возможности. Жаль, пока не могу.

И дело не только в Вале, но и в его хищном захвате. Игнат будто и не собирается отпускать. Так и уведет меня обратно домой, не ослабив своего капкана из жестких пальцев.

— В твоем признании многое не сходится, дорогой, — понижаю голос до злого шепота, — почему Вика утверждает, что дети твои? Почему Галина Ефремовна тоже считает их твоими?

Муж лишь чуть пожимает широкими плечами.

— Разве не очевидно? Проще было выдать их за моих, чем выдать матери измену отца. А Вика просто зарвалась, вот и всё.

— Проще? — изумляюсь искренне, — то есть ты выбрал врать всем, да? А что, если я расскажу ей сама?

— Еще и поэтому я молчал, родная. Меньше всего мне хотелось бы наблюдать развод родителей в таком возрасте. А у матери очень слабое сердце, хоть по ней и не скажешь. Какой бы она ни была, она моя мать, и я ее по-своему люблю.

Я чувствую себя так гадко, что на глаза наворачиваются слезы. В каком-то странном порыве тяну руку на себя, увлекая его за собой, чтобы вцепиться в чужую ладонь зубами.

Сама не знаю, что на меня нашло. Хотелось выплеснуть скопившиеся внутри эмоции. Злость, обиду, непонимание происходящего.

Меня сочли недостойной быть посвященной в семейные тайны.

Но зато сочли достойной воспитывать чужих отпрысков. Что это вообще за отношение? Разве так обращаются с любимой женой?

Нет… так обращаются с небогатой студенткой, которой показали красивую жизнь, думая, что за это она согласится на всё.

Даже воспитывать чьих-то детей, не имея при этом своих.

Даже не рассчитывая их иметь.

Муж не отпускает моей руки. Я перестаю его кусать, с каким-то детским удовлетворением отмечая отпечаток своих зубов на его руке.

А что еще я могу ему сделать? Ничего… разве что промолчать. Так же, как промолчал он.

Да, возможно, я расскажу ему о ребенке. Но лет через восемнадцать, не раньше!

— Ай да умничка, — хвалит он, негромко смеясь, — полегчало?

Хочется его ударить наотмашь. Изо всех сил, что есть.

— Ты мерзавец.

Он кивает спокойно.

— Не отрицаю. Но этот мерзавец тебя любит, и ты меня тоже, Маш. Или… — щурится, разглядывая мое лицо, — разлюбила, м-м?

Издевается.

— Любовь? — хриплю, до боли кусая губы, — какая любовь, Игнат? Ты просто развлекался, признай! Подобрал меня, как бродячего щенка с улицы, чтобы воспитать под себя. Чтобы всё вынесла и вытерпела, и любовниц твоих, и детей. Только улыбалась бы, кивала, да встречала теплым ужином и постелью…

— Ну и фантазия у тебя, — мужчина наконец выпускает мою руку, но на плечи опускается другая, буквально вжимая меня в сиденье, — только для чего мне такая домашняя зверушка, скажи? Не нужно делать из меня чудовище, Маш. Не так уж я и ужасен. А о детях уже повторял… не хочешь — не воспитывай. Найму им гувернантку. Родим своих, да?

Вздыхаю обреченно. Он непробиваем. Будто действительно не понимает, что творится сейчас у меня в душе.

Так нельзя… врать годами, чтобы потом делать вид, что ничего не произошло! Покрывать отца ценой собственной семейной жизни.

Закрываю глаза.

— Ты мог рассказать мне все честно, — шепчу, — но ты этого не сделал. Либо не доверял мне до конца, либо не дорожил мною. Полагаю, оба варианта. А сейчас почему-то вцепился, как в единственную драгоценность. Боишься, что пойду с той информацией к свекрови? Зря. Я не собираюсь копаться в вашей грязи. Живите в ней сами!