Я отнёс жену в наши покои, хотя мои руки больше не казались моими. Кровать приняла ее вес так же бережно, как и я. Мой разум раскололся надвое. Я был одновременно внутри своего тела и наблюдал за происходящим со стороны, как беспомощный человек, ставший свидетелем гибели собственной души.

Я провёл большим пальцем по её губам, пытаясь вернуть в них тепло, размазывая её кровь по коже.

— Моя прекрасная девочка, — прохрипел я. — Открой глаза, дорогая моя... любимая.

— Я прижался губами к ее лбу, шепча все обещания, которые когда-либо ей давал. Что я найду ее снова. Что разрушу ради этого и рай, и ад.

Тишина, которая последовала за этим, была совсем не тишиной. Она пронзала меня, разбивая на осколки все, чем я был раньше.

Я лежал рядом с ней до рассвета, уткнувшись лицом в впадину её горла, крепко прижимаясь к остывающему телу, когда первые лучи солнца коснулись окон. Мир равнодушно продолжал существовать. Но не я.

Я похоронил ее сам. Без священника. Без обрядов. Без свидетелей. Она была моей, и я не позволил бы ни одной живой душе разделить ужас от ее потери.

Что-то внутри меня раскололось.

Я оставался у её могилы днями, спал на промёрзшей земле, не чувствуя ни голода, ни жажды. Я не мог оставить её в холоде. Не мог позволить ей быть одной.

Время после её смерти не шло. Оно истекало. Медленно и бесконечно, словно сама вечность остановилась, чтобы смотреть, как я ломаюсь.

Когда я восстал из могилы, я был уже не человеком, а пустой оболочкой, вырезанной из скорби и ярости. Ночь была суровой, приближалась буря. Каждый мой вздох обжигал, каждый удар сердца напоминал о том, что у меня забрали. Ее запах все еще оставался на моей коже, и мысль о том, что однажды он исчезнет, разрывало меня на кусочки.

У меня была одна цель: найти предателя, который вырвал мое сердце и раздавил его.

Радуцель не мог далеко убежать. Трусы так не делают. Он прятался, где то в канализационных стоках замка, как крыса среди дерьма и гнили. Я не помню охоту на него, только то, как насилие захлестнуло меня целиком: горячее, слепое, подчиняющееся лишь горю.

Он сражался как опытный воин, но мастерство не могло устоять против того, чем я стал. Его меч рассёк мне бок — но рана ничего не значила. Я сомкнул руку на его горле, дёрнул вверх и бил о сырые камни, пока мир не сузился до его сиплых вдохов и капающей красной жидкости.

— Молись, — выдохнул я, и слова эти были холодны, как склеп. — Если твой Бог ещё слушает, пусть поможет тебе. Спасёт тебя.

Он попытался, но звук получился невнятным. Я вонзил его же собственный меч ему в грудь. Его крик, как и он замер на камне.

Я наклонился ближе, вдыхая его запах. Под моими пальцами все еще билось его сердце, и в этот момент я сделал выбор. Я откинул голову назад, закрыл глаза и прошептал в темноту:

— Возьми меня. Надели меня грехом, который обладает достаточной силой, чтобы отменить смерть. Возьми мою душу и сделай меня тем, кого этот мир будет бояться. Я отдам тебе все, лишь бы уничтожить своих врагов и воссоединиться со своей возлюбленной.

Радуцель захрипел, его горячая кровь потекла по моему запястью. Я позволил ей пролиться на мерзлую землю, затем наклонился и прижался ртом к ране. Его жизнь потоком хлынула мне в горло, горячая с привкусом железа.

И тогда что-то ответило.

Воздух сгустился, когда тени ожили, сдавливая меня ледяными пальцами и погружаясь мне в плоть. Тьма пустила корни, бесконечная и беспощадная, пока боль не стала всем, что я знал. Мое тело свело судорогой, сердце затихло, легкие застыли на вдохе.

Но потом — возрождение. Бешеный ритм там, где раньше была тишина. Первый удар проклятого сердца.

Я лежал на холодном камне, дрожа, когда неизведанное меня поглощало. И впервые в жизни я сдался.

Когда я открыл глаза, то мир в них обрел нереальную четкость. Я видел каждую каплю крови на груди Радуцеля, слышал, как его сердце цепляется за жизнь. Зубы болели и удлинялись, а голод терзал меня, как живое существо.

Я разорвал ему горло и пил, пока не ничего не осталось. Превращение прожигало меня насквозь. Оно опустошило меня и выковало мою душу заново. Когда всё закончилось, я снова стал цельным… но уже не тем человеком, каким был прежде. В жилах гудела новая, ужасная жизнь.

Я вышел из канализационных стоков прямо в бурю. Молния озарила руины безумным светом. Гром отозвался, как бой военного барабана. В ту ночь я стал злодеем.

Я убил всех мужчин, которые были в сговоре, чтобы забрать у меня любимую. Я выпил всю их кровь до последней капли, пока снег не окрасился в цвет ржавчины.

Столетия сменяли друг друга в том же кровавом ритме.

Охотясь и питаясь. И сквозь всё это я искал её, позволял годам проходить и растворяться, надеясь, что эта новая вечность вернёт её мне.

Но народы разных стран то восставали, то падали, а я оставался все тем же существом, связанным с тьмой, о которой так отчаянно молил. Я понимал, какую сделку заключил, и тьма услышала меня.

Я буду её слугой столько, сколько ей будет угодно.

Клара

Я проснулась с криком, застрявшим, как ком в горле, и с металлическим привкусом во рту. Мой лоб покрывала испарина, сердце бешено колотилось.

Я снова была в своём теле, в своём времени, в замке Ивана, но я чувствовала себя совершенно другой абсолютно во всем.

Хоть я и была одна в постели, но знала, что Иван где-то рядом. Я чувствовала его присутствие. Огонь в камине почти догорел, но я видела, что в него подбрасывали свежие дрова, чтобы вернуть жизнь огню.

Простыни прилипли к моей влажной коже, а пульс бился так сильно, что я почти ожидала увидеть, как от него дрожит одеяло.

Это было похоже на сон, но не совсем он. Мне оставалось лишь предположить, что наш обмен кровью с Иваном каким-то образом открыл во мне нечто сверхъестественное, позволив заглянуть в далёкое прошлое.

Воспоминания, которые не были моими в этой жизни, обрушились на меня огромной холодной волной. Не обрывки. Не вспышки. А целая жизнь. Моя жизнь. Когда-то меня звали Миркалла.

Я закрыла глаза и увидела замок более чем пятьсот лет назад. Снег на карнизах. Сад такой красивый, цветущий под солнцем. И тот последний вечер: я кормила птиц в этом саду.

Запах кожи и стали стал настолько сильным, что я готова была поклясться, что стояла как раз в том месте, где мой муж тренировался.

Я вспомнила всё. Не только последнюю ночь с Иваном, но и многие годы, что мы прожили до неё.

Занятия любовью, грязные слова, которыми Иван так искусно владел, и долгие разговоры о том, чтобы завести детей.

Но на передний план выходила моя смерть. Жар в груди. То, как мир перевернулся. Его руки были такими осторожными, когда он обнимал меня и плакал. Это был первый раз, когда я увидела, как мой воин проливает слёзы.

А потом мне достался дар или, возможно, проклятие — видеть и чувствовать его боль уже после того, как я стала холодной и безжизненной.

То, как он выкопал мне могилу и лежал в ней несколько дней. То, что произошло с Радуцелем, и его превращение. И всех остальных, кого он убил после

Я увидела ту часть Ивана, которая сломалась. Его горе разрывало меня, будто оно было моим. Он отдал все, отдал свою душу, цепляясь за надежду, что смерть можно отменить. Но то, что ответило ему — тьма, сущность, зло — не было милосердным. Оно хотело всего, чем он был, и забрало это. Навсегда.

Его сердце остановилось, затем забилось снова, но не для него самого. А ради клятвы, которая отказывалась умирать. Века поглотили его целиком, сотни лет кровопролития и разрушений, и каждая жизнь была отнята ради обещания, что однажды проклятие бессмертия вернет меня ему.

Я была его спасением, и погибелью, якорем, удерживающим его, когда больше не осталось ничего. От этого осознания из моей груди вырвалось рыдание, отчаянное и горькое.

Я прижала ладонь к груди, словно могла удержать всё в целости. Стул у камина сдвинулся с места. Он был там, на половину скрытый тенью и освященный колеблющимся огнем камина, и наблюдал за мной своими ужасными, но в то же время прекрасными глазами.