Иван наклонился вперед, упиравшись предплечьями в мощные бедра, его рубашка распахнута у ворота, отблеск тлеющих углей рисует его сразу, как благословенного и, как проклятого. И все, что я могла сейчас видеть, это тот миг, когда он умолял тьму вернуть меня обратно, тот крик, от которого раскололись небеса и открылся ад.

— Ты увидела, — сказал он так тихо, что слова едва коснулись воздуха.

Я вспомнила его обещание,.. что сегодня ночью я вспомню. Я заставила себя дышать и протолкнула слова сквозь сжатое горло.

— Да. Всё.

Он не пошевелился, не стал спорить. Просто позволил правде повиснуть, между нами, как петле на шее. Женщина, которую он любил, то есть я, пять столетий назад умерла у него на руках. И вот я снова здесь.

— Ты — это она, — наконец сказал он, хриплым от голода и боли голосом. — Теперь ты это понимаешь?

Понимаю. Не полностью, пока нет, но этого достаточно, чтобы знать, кем я была и что значила для него.

Он наклонил голову, его взгляд был тверд, как приговор.

— И ты та же Клара. И то, и другое — правда.

Из меня вырвался дрожащий смешок, наполовину всхлип, наполовину облегчение. Я провела рукой по мокрым щекам, не сразу осознав, что плачу. Между нами воцарилась тишина, древний замок, будто тоже затаил дыхание. Это место было моим домом и местом, где я умерла.

Огонь резко затрещал, и я вздрогнула, натянутая как струна.

— Я видела, как ты хоронил меня, — прошептала я, и слова вскрыли давно зажившую рану. — Без священника. Без обрядов. Только ты. Ты единственный, кто присутствовал… — еле слышно пробормотала последнюю часть.

Кулаки Ивана сжались на коленях. Он опустил взгляд на каменный пол — Я не собирался оставлять тебя. Я не мог позволить тебе быть одной. — он с трудом сглотнул, от чего кадык сильно дрогнул. — Я ни о чём не жалею, — прохрипел он. — Кроме одного… все, что я сделал, оказалось недостаточно, чтобы удержать тебя рядом.

Этого для меня было слишком много. Но что-то внутри меня расслабилось, узел развязался. Я была двумя женщинами с двумя именами, но с одним лицом, одной душой.

— Иди сюда, — сказала я, удивив саму себя.

Он поднял глаза, на его лице отразилась глубокая боль, прежде чем она сменилась чем-то более мягким. Он медленно поднялся и подошел ко мне, делая свой каждый неуверенный шаг, словно боялся, что я могу передумать. Он сел на край кровати, матрас прогнулся под его весом. Он не прикасался ко мне, поэтому я потянулась первой, проведя пальцами по его запястью.

Его ровный пульс выбил из меня дыхание. Грудь Ивана вздымалась, а глаза были прикованы к нашей маленькой связи, как будто это было для него всем. Я вспоминала каждый раз, когда делала это раньше, каждый раз, когда щупала пульс на его запястье после того, как занимались любовью. Он вздохнул, как изголодавшийся мужчина.

— Я помню наш дом, — сказала я, и голос мой потеплел. — Летний сад, полный красивых цветов. А зимой, такой морозный и оживленный, с птицами, слетающимися за зернышками, которые я разбрасывала. Я помню тот звук, который ты издавал, когда почти смеялся.

Он издал звук, который был чем-то между смехом и болью. — Расскажи мне ещё.

— Наша брачная ночь. — Мои щеки вспыхнули. — Ты был очень ласков со мной, твои прикосновения были такими легкими, что казались почти нерешительными. Я сказала, что боюсь, что будет больно, а ты пообещал, что позаботишься обо мне. Что хочешь любить меня во всех смыслах. — Мои губы едва изогнулись, воспоминание было слишком ясным. — Ты боготворил меня в ту ночь… и каждую ночь после.

Его зрачки расширились, а из груди вырвался едва ли слышный звук, слишком глубокий, чтобы быть человеческим, и слишком вибрирующий, чтобы его не почувствовать. Он наклонился и прижался лбом к моему.

— Draga mea. (с румынского. — Моя дорогая)

Ласковое слово проникло в меня, как ключ, поворачивающийся в давно запертой двери. Я знала этот язык, как родной. Я знала его. Каждый слог был таким же знакомым, как мое имя. Я закрыла глаза, позволяя его теплу поглотить меня целиком. Это похоже на солнечный свет, как будто я вернулась в наш сад и позволила ему поглотить меня.

— Ты никогда не переставал верить, — прошептала я. — Каждый год, каждое десятилетие и каждый век… ты вглядывался в толпу в надежде увидеть мое лицо.

— Ты всё, что имеет значение. Ты всё, что когда-либо имело значение. Без тебя я ничто. Есть века, которые я даже не могу вспомнить. Просто размытое пятно из смеси крови и боли. Но я помню каждую секунду ложной надежды.

— А теперь, когда ты нашёл меня? — Голос треснул, стал дыханием. Я наклонилась ближе, не в силах остановиться.

Его ответ прозвучал мгновенно, и я знала, что это потому он пронес его через всю жизнь. — Наверстать каждый потерянный год. Сделать так, чтобы ни один день не прошел без твоего счастья. Хранить тебя вечно.

Он притянул меня к себе на колени, пока я не оседлала его, и наше дыхание не смешалось. — Я хочу, чтобы ты всегда был со мной. — Слова вырвались из меня без малейших колебаний, и они были правдивы.

Ивана вздрогнул. — Скажи это еще раз.

— Я твоя, — прошептала я. — В любой жизни.

Его рот нашел мой, и сначала в этом не было ни капли спешки, ни требования. Это было медленное, мучительное прикосновение губ, которое ощущалось, как возвращение домой. У него был вкус всего нами утраченного, вкус веков, которые разлучили нас. Его язык, его запах, сама сущность Ивана была успокаивающая, несмотря на дикий голод.

Когда мы оторвались друг от друга, тишина между нами стала священной, как обет без слов.

— Тебе нужно отдохнуть, — пробормотал он, хотя не отодвинулся. Его большой палец провел по линии моего подбородка с нежностью, которая выдавала хищника, затаившегося под его кожей. Он смотрел на меня, будто запоминал, как будто боялся, что я снова исчезну. — Мы будем двигаться медленно.

— Иван. — Я обхватила его за воротник рубашки, сильнее к нему прижимаясь. Его глаза встретились с моими, теперь они светились мягким блеском. — Я люблю тебя так сильно, что не могу объяснить насколько.

Тень улыбки тронула его губы.

— И не нужно. Наша любовь — за пределами всего, что можно объяснить. За пределами самого времени. У нас есть вечность, чтобы вернуть то, что у нас отняли. — Его взгляд потяжелел, когда он это произнес.

— Отнеси меня в нашу постель, — Слова вырвались у меня прежде, чем я успела их остановить.

Он понял. Эта комната не была нашей. Но теперь, когда я знала, кто я и кем была, мне хотелось лишь одного — того, что у нас украли.

Что-то первобытное и глубокое отразилось на его лице, а затем он поднял меня и понес в комнату, которую мы когда-то вместе делили. Воздух изменился, когда он усадил меня рядом с собой. Я закрыла глаза, позволяя тяжести всей — нашей истории и нашего воссоединения осесть во мне.

Его рука нашла мою под одеялом: ладонь к ладони, пальцы крепко переплелись.

— Скажи мне, что ты ещё помнишь, — прошептала я.

— Я любил смотреть, как ты заплетаешь волосы после ванны, — сказал он низким, нежным голосом. — Ты самое прекрасное создание на свете. Я не мог оторвать от тебя глаз. А когда твои волосы высыхали… Я расплетал все твои косы, только чтобы смотреть, как они распускаются и спадают.

Воспоминание было таким ярким, как будто это было вчера. Я слегка улыбнулась.

— Я помню, как ты пытался заплести их обратно. У тебя так плохо получалось. Но от этого я любила тебя ещё сильнее.

Его смех был хриплым и тихим. — Это была лучшая борьба в моей жизни.

— Что теперь с нами будет? — Спросила я после секундной паузы, между нами, тихим голосом, полным горькой правды.

Его клыки блеснули в свете огня, его голод ничем не скрытый, но я все равно не могла отвести взгляд. Мой пульс участился, когда он придвинулся ближе, и его рука скользнула по моему бедру, прижимая меня ближе к себе. Жар его тела, вес векового ожидания в его глазах.… все это нахлынуло на меня одновременно.