Представления о том, что ель и сосна связаны с небесным верхом, сохранялись до недавнего времени. Во время борьбы с религией, когда закрывали и разрушали храмы, в некоторых случаях люди находили новые места для молений около деревьев. Так, на реке Выми в 1920-е годы женщины вечерами ходили к большой сосне, стоящей на берегу реки, зажигали на ее ветвях свечи и молились там. Во второй половине ХХ века печорские староверы отправлялись в лес, там вешали на сосну иконы и совершали богослужения. По преданиям села Ыб Сыктывдинского района Республики Коми, около трехсот лет назад среди леса на ели появилась икона святой Параскевы Пятницы. Вскоре местные жители построили рядом с елью часовню и поместили туда явленный образ. Позже там образовалась деревня Чулиб, а вместо часовни возвели церковь, которую в 1930-е годы взорвали. На излете советских лет пожилая женщина из деревни Чулиб, которая постоянно молилась великомученице Параскеве, увидела во сне эту святую, и она ей рассказала, что после разрушения храма ее дом находится под елью, где когда-то явилась икона. После этого жители села Ыб (Чулиб – одна из тринадцати составляющих его деревень) стали приходить молиться под ветви огромной ели, а на ее ствол прикрепили икону святой Параскевы Пятницы.
Ель Параскевы Пятницы. Село Ыб, Республика Коми.
Фото О. В. Голубковой
Можжевельник (тусяпу) считался действенным оберегом от вредоносной магии, духа болезни и смерти. Дымом сжигаемых ягод и веток можжевельника окуривали больных, покойника, дом после выноса тела, очищали жилище и хозяйственные постройки. В Великий четверг ветки можжевельника втыкали над косяками изб и хлевов, окуривали скотину, посуду (кринки из-под молока – чтобы было больше сметаны). Печорские охотники и рыболовы перед рассветом в Великий четверг приносили домой ветки можжевельника и пихтовый кряжик[4], которые хранили в течение всего года; часть можжевельника сжигали, прыгая через огонь. Считалось, что исполнение этого обряда обеспечит удачу в промыслах.
Ежегодно в Великий четверг утром до восхода солнца из каждого коми-пермяцкого дома кто-нибудь шел в лес и просил: «Лесные боги, дайте мне можжевельника одну ветку – для скота, две ветки – для дома, три ветки – для семьи». После этого, взяв несколько можжевеловых веток, он возвращался к своим домочадцам. Ветки клали на печную заслонку с зажженными на ней лучинами, положенную посреди избы. При этом произносили: «Лесные боги, старые боги, дайте нам здоровья, скоту – плодиться, дому – благополучия». Все члены семьи перешагивали через ветки, затем угольки от лучинок бросали в печь, а можжевельник складывали под пол хлева.
Ветки можжевельника над брусом, поддерживающим потолок в сенях дома.
Фото Т. Г. Голевой
Ольха (ловпу) и рябина (пелысь) у коми считались мощными оберегами от воздействия колдовских сил и злых духов, обладающими положительной энергией и очистительной силой. Метлой из рябиновых прутиков очищали и подновляли воду в старых колодцах. Пулей, выструганной из ольхи или рябины, отпугивали нечистую силу. Неуязвимого для любого вида обычного оружия колдуна можно было победить, если бить его рябиновой палкой. Из ольхи делали кол, который забивали в тело умершего колдуна, чтобы он не вставал из гроба. В сказках и быличках коми-зырян известен сюжет, связанный с очищением от скверны (пеж). В нем святой старик (или колдун) бил дочь нечистого ольховым прутом, а из ее чрева выходили насекомые, ящерицы, разные твари.
Вероятно, представления об особых, магических качествах ольхи развились из-за ее естественных свойств: сок, выступающий на срезе этого дерева, на воздухе краснеет, напоминая кровь. Это согласовалось и с народной этимологией слова «ловпу», которое интерпретировали как «душа-дерево», «дерево души», хотя омонимия названия дерева и души (лов) возникла довольно поздно, вследствие процессов фонетического развития.
Черемуха (льöм) наделялась преимущественно негативными характеристиками, так же как осина (пипу), бузина (зынапу), тополь (оржыпу), что во многом было обусловлено естественными свойствами древесины этих сортов деревьев, их непригодностью для построек. Однако черемуха занимала особое положение в ряду «нечистых» пород. В некоторых диалектах коми языка черемуху называли «деревом Куля» (Куль пу), а коми-пермяки именовали «черемухой Куля» (кульльöм) бузину. Повсеместно у коми не сажали черемуху рядом с домом, на территории усадьбы ей отводили отдаленное место, ближе к ограде. Полагали, что черемуховое дерево, пустившее корни под основание сруба, могло погубить живущих в доме людей, а «заглядывая» в окна, оно забирало силы. Увидеть во сне черные ягоды черемухи считалось знаком несчастья, скорой смерти близкого человека. Само дерево осмысливалось как символ тоски и печали. У летских коми-зырян под сенью черемухи проводили поминки по всем усопшим пожилые люди, которые не могли посещать кладбище. У печорских коми-зырян существовала традиция изготовления наперсных покойницких крестов из сердцевины ствола черемухи, потому что было нельзя хоронить умерших с медными и серебряными нательными крестами. У печорских и ижемских коми-зырян черемуху сажали на могилах некрещеных младенцев, которых в прошлом хоронили не на кладбище, а рядом с домом. Подобные представления о черемухе известны и у других финно-угорских народов.
Лесные животные
Согласно мифам коми, в сотворении животных (пемöсъяс) принимали участие оба демиурга. В охотничьей среде вплоть до недавнего времени было особое почитание промысловых животных, во многом аналогичное таковому у сибирских народов. Культ промысловых животных приписывал им способность воспринимать человеческую речь, особенно относящиеся к ним слова. Этим объяснялся запрет говорить неодобрительно о добыче (так как она обидится) и практика употреблять различные иносказания в охотничьем языке – чтобы раньше времени не спугнуть зверя. Существовало убеждение, что убитый зверь возродится хотя бы в другой особи, поэтому его останки тщательно собирали и зарывали или оставляли в укромном месте. Иногда охотники приглашали принять участие в трапезе «почетного гостя» – добытого зверя, в честь которого был приготовлен ужин. Основой охотничьей морали было почтительное отношение к любой добыче, независимо от ее ценности. Обязательно полагалось добивать раненого зверя или птицу, чтобы не мучились, и ни в коем случае не приносить еще живой в охотничью избушку, тем более домой. Непростительным грехом считалось упустить подранка.
Охотничьи и рыбацкие промысловые артели возглавляли «знающие» (тöдысь), которые следили за соблюдением правил поведения в пространстве Леса-Воды. От следования им зависела промысловая удача, которая и сегодня сохраняет сакральный смысл, окружена множеством суеверий.
Коми-пермякам были известны легенды о разделении животных: чье мясо можно употреблять в пищу, а чье нельзя. Парнокопытных очистил Ен, поэтому их мясо можно употреблять, а животных с лапами нельзя. Еще в середине XX века некоторые пожилые коми-пермяки не ели зайчатину, медвежатину, потому что в медведя колдуны могли обратить человека, а зайцев считали нечистым животным, называли собакой лешего или собакой бесов. Язьвинские пермяки не ели куропатку, потому что у нее «лапы как у зайца».
Бляха с изображением медведя в жертвенной позе. VI в.
Государственное краевое бюджетное учреждение культуры «Коми-Пермяцкий краеведческий музей им. П. И. Субботина-Пермяка»
