После этого он и отправился на очередное заседание междуведомственной комиссии, с которого так не по взрослому сбежал. Но переживал он совершенно напрасно. При Еленочке неотлучно была Марина Андреевна. Новорождённая девочка уже хорошо брала грудь в её умелых руках. Еленочка была так счастлива стать матерью, что не чувствовала ни боли, ни страха. Только матушку её Леокадия Филипповна выгнала из палаты. Больно много слёз. Как есть водопад! Это сейчас совершенно ни к чему.

И хотя заживать лонное сочленение будет долго, и придётся Елене Коперской – православной, мещанке, двадцати пяти лет от роду, – вовсе не легко, Белозерский снова и снова понимал гораздо глубже, нежели прежде зачем он стал врачом, отчего именно акушером-гинекологом. А впоследствии и главой клиники. И почему именно он включён в междуведомственную комиссию.

Чтобы матери и дети не умирали.

Стеша долгие годы прятала свою историю в себе. Отнюдь не по причине психологических неувязок с внутренним «Я». Большинству людей эдакая сложность вовсе не с руки. Просто не с кем было разделить. Не попадался тот надёжный и располагающий к себе человек, с которым можно было бы вот так, без обиняков, за стаканом вина с котлеткой, поделиться грузом печалей, страхов и чаяний, кои любой из нас (хотел бы он того или нет) имеет при себе в избытке. Внутреннее ожидание накапливалось со временем, рисуя картину ужимок сострадания, слёз понимания и объятий поддержки.

Наш внутренний мир богат. Реальность – бедна. И как следствие: скупа до безбожности. Стеша не верила Богу. Может быть когда-то в детстве она верила в Него, но Бог постарался и убедил Стешу, что верить она может хозяйке публичного дома, случайным встречным, кому угодно, а Богу верить не имеет смысла. Да и какой с Него спрос: Он ничего лично Стеше не обещал.

Что толкнуло к неожиданному откровению? Переполненная пресловутой последней каплей чаша? Общая Отчизна? Что знакомство длиною не более двенадцати часов странным образом успело обрасти приязнью и инстинктивным доверием? Кто вообще толкает нас туда или сюда? Бог? Ничего не обещает, но что-то всё-таки делает? Таков Его промысел? В чём же прибыток для Него от такого ремесла? Нерадивый на нерадивом сидит и нерадивым погоняет – что вообще может дельного выйти?!

Настя слушала молча, не перебивала, не ахала. Подливала вина. Курила. Ни словом, ни жестом не подтверждая ожидаемую готовность пожалеть, разделить, ободрить. Когда, наконец, Стеша выговорилась и побледневшее лицо её замерло, Настя встала и подошла к окну.

– Забавно! – сказала она, вглядываясь в темноту. – Забавно, что кроме сплошной кирпичной стены ничегошеньки не видно, даже кусочек неба не рассмотреть, как ни вывернись, а человек всё равно идёт и глядит на глухую стену, словно и в ней есть какая-то надежда.

Настя открыла окно, в комнату потянуло морозным воздухом. И хотя он пах отбросами и мочой – запахами бедноты в большом богатом городе, – всё-таки это был морозный декабрьский воздух, он бодрил.

– Здесь холод совсем не такой. Немного похоже на Петербург. Но больше на Одессу – так же безысходно промозгло и тошно в декабре. Я московскую зиму люблю. Или ещё дальше на восток: Кострома, Владимир, Суздаль, Нижний Новгород, Казань – обожаю! – Настя нахмурилась. – Обожала.

– Я нигде, кроме Петербурга и не была, – вздохнула Стеша. – Зато сразу уж до Нью-Йорка подалась!

– Пойдём в Центральный парк, на коньках покатаемся!

– Сейчас? Ночью? У меня и коньков-то нет.

– В департаменте спортивного инвентаря я сегодня легонько пококетничала с приказчиком и он мне дал коньки на пробу, бесплатно. Ну?! У нас с тобой один размер ноги. Будем по очереди!

– Боязно.

– Что тебя пугает? Ночь? Лёд? После всего, – Настя раскинула руки, – что я от тебя услышала?!

Стеша вдруг резко осунулась. Даже зажмурилась, как если бы её вот-вот собирались ударить.

– Это ещё что?! – поддала голоса Настя. – Я тебе не госпожа, а ты мне не прислуга! Крикни на меня в ответ! Отправь к лешему вместе с коньками! Давай!

– Зачем? – Стеша открыла глаза. Оторопь отпускала, но быстро сообразить она не умела.

– Затем, что у нас есть что покушать на двоих от Бога! В одной комнате! И чужбина у нас, будь она неладна, тоже теперь на двоих! Мы сила, мы вместе. Это дружба, понимаешь?! Подарок от Бога.

Стеша не понимала. Но чувствовала так неожиданно ярко и сильно, как может быть когда-то давно, ещё маленькой доверяя Богу свои смешные заботы. Она хотела что-то ответить Насте, слова собирались на языке, но не могли удержаться и проваливались внутрь, запирая гортань и лишая воздуха.

– Я же проститутка! – прохрипела она, сглотнув спазм.

Настя, будто не замечая сковавшего подругу трепета, так искренне радостно и добродушно рассмеялась, словно в детстве, ухватив нянюшку за подол, желая рассказать ей что-то невероятно забавное, но не имея возможности и слова вымолвить сквозь смех. «Дураку палец покажешь, а он и рад смеяться!» – ласково ворчала нянюшка. Это был заразительный смех, помимо воли рассмеялась и Стеша. Они выглядели малолетними девчонками, затеявшими бесхитростную детскую шалость. Выйдет или нет – бабушка надвое сказала, однако удовольствие от придумки уже вот оно, живое, настоящее.

Смех венчал дружбу.

– Между прочим, у нас с тобой как минимум трое общих знакомых! – отсмеявшись, добавила Настя.

– Это кто же? – зацепившись сознанием за простое удивление, наконец вынырнула из детского смеха и Стеша.

– Молодой высокий красивый щедрый врач – это раз! – Настя загнула мизинец на левой руке. – Его имя Александр Николаевич Белозерский. Красивая женщина-блондинка хирург – это два! – Настя загнула безымянный палец. – Это княгиня Данзайр Вера Игнатьевна, она шикарная! Я бы хотела быть, как она, но пока из меня получилась только я. И хозяйка борделя, где ты начинала, и куда пришла с бедой – это три! – Настя загнула средний палец. – Её имя ты знаешь. Она была любовницей моего отца и стала бабушкой моего ребёнка. – Настя стряхнула ладонь, развела руки, пожав плечами.

– Это как? – недоумённо спросила Стеша.

– А вот так! У них с моим отцом давным-давно родился внебрачный сын. Я этого, разумеется, не знала. Семь лет назад я встретила в Ницце молодого человека, полюбила его, отдалась ему, понесла и родила ребёнка от собственного брата.

– Где же он?

– Брат или ребёнок? – уточнила Настя. Не дожидаясь ответа от вновь побледневшей Стеши, она преспокойно пояснила: – Брата я убила, от полиции мне помогла уйти его мать, любовница моего отца и хозяйка твоего борделя. Она же и посадила меня на пароход до Нью-Йорка. Всё это в обмен на ребёнка, единственное продолжение её обожаемого сына.

– Ты отдала своё дитя? – с ужасом прошептала Стеша.

– Роды у меня принимала моя мать. Она сказала, что ребёнок умер. А сама подбросила его на ступеньки больницы. Я ещё не знала, что это дитя – плод кровосмесительной связи и искренне хотела его, и любила. Но моя мать сказала, что он умер. А потом я узнала, что ребёнок жив – но уже ненавидела его. И его, и его отца, моего единокровного брата, и моего отца, и мою мать, и хозяйку борделя. Я всех их ненавидела.

– А сейчас ненавидишь?

Настя пожала плечами.

– Моя мать умерла, нет смысла её ненавидеть. Я же употребила глагол в прошедшем времени: «ненавидела». Нет смысла обсуждать более. Идём кататься на коньках, одевайся! В Центральном парке есть дамский буфет, какие-нибудь молодые люди непременно захотят угостить нас глинтвейном, а мы непременно же согласимся – одна улыбка за стакан! – Настя подмигнула Стеше.

Веселье и печаль, как свет и мрак одновременно отразились на лице и в глазах Насти. Отразились, крылом ангела мелькнули по комнате и невесомым пером коснулись лица Стеши.

Они ещё постояли немного, с новым удивлением разглядывая друг друга и вдруг бросились навстречу, слились в объятии, и зарыдали взахлёб, гладя друг друга по плечам и по волосам.