Рейн любил русские пословицы и поговорки, и ходили слухи, состоял в Киевском клубе русских националистов. Организация крайне правая, почитавшаяся не особо приличной среди людей интеллигентных. Георгий Ермолаевич всей жизнью являл пример честного служения Отечеству, так что никто его чрезмерным славянофильством не корил. Равно и отчеством Ермолаевич, хотя папашу лейб-медика, природного немчина, звали Герман. Герман Рейн тоже был врачом, но сын значительно превзошёл отца. Это ли не счастье любого родителя?

Но Саша давно не был студентом. И Георгий Ермолаевич относился к нему со всем профессиональным уважением, как к коллеге, иначе бы не привлёк к участию в комиссии.

В текущий момент Александра Николаевича волновало отнюдь не наиважнейшее дело достижения успешных результатов в борьбе с возникающими в разных частях Империи повальными болезнями, а также существенное улучшение санитарного состояния государства, равно уменьшение непомерно высокой смертности в России. Всё заседание он думал о мещанке С.-Петербургской губернии, Елене Коперской, православной, двадцати пяти лет от роду, незамужней, первородящей. Именно ей он произвёл операцию симфизиотомии перед тем, как отправиться на заседание.

На сегодняшнем заседании окончательно порешили учредить орган, о необходимости которого громогласным рефреном гудит Георгий Ермолаевич. Особый орган Главного управления государственного здравоохранения, с включением в главный орган целой сети органов местных установлений: окружных, губернских и уездных. Чтобы каждый орган в сети органов являлся бы на местах непосредственным ближайшим исполнителем возложенных на центральный орган ответственных задач. Решили показать Совету Министров этот орган. Чтобы Совет Министров принял орган на вид.

У Саши Белозерского непроизвольно надулись щёки. Если Георгий Ермолаевич ещё хоть раз произнесёт слово «орган»!..

– Проведение связанных с реформой мероприятий могло бы быть возложено на существующие при Министерстве внутренних дел специальные медицинские органы, с соответственным усилением таковых органов! – Рейн громогласно завершил речь и грозно оглядел собрание.

Сашин сосед, терапевтический старичок-академик, громко чихнул. Был объявлен перерыв. Александр Николаевич трусливо сбежал с заседания междуведомственной комиссии, полагая, что в клинике его присутствие важнее, нежели здесь. А очередную промежуточную резолюцию, как член соответствующего органа, он в следующий раз подпишет!

Нет, конечно же он оставался ещё мальчишкой, всё ещё мог смеяться. Но тогда и терапевтический старичок оставался мальчишкой! Иначе зачем он чихнул?! И все остальные, чрезмерно хмурившие брови, внимая «Слову об Органе» в исполнении Георгия Ермолаевича.

Все они были и серьёзными мужами, и мальчишками. Все! Не исключая академика, действительного тайного советника, председателя Медицинского совета Министерства внутренних дел Российской империи, доктора военной медицины Георгия Ермолаевича Рейна.

Но как и Рейн, Белозерский был прежде всего акушером-гинекологом.

Операцию симфизиотомии Александра Николаевича обучал делать сам Дмитрий Оскарович Отт, лейб-акушер дома Романовых. За технику свою Александр Николаевич нисколько не волновался. Его тревожила пациентка. Он так и не смог избавиться от личного чувства к каждой страдалице.

Эту привезла мамаша. Всё рассказывала, рассказывала, остановиться не могла. Потому что дочь её – Елена Коперская, православная, двадцати пяти лет от роду, незамужняя, первородящая, – была глухонемой. Крохотного росту – всего 142 см. И глухонемой. Родилась-то здоровой («страдала рахитом» – отмечал мозг врача, осматривая роженицу под разговор матери), в два года уж болтала без умолку, слышала хорошо. Ленива разве была, ходить, вот, начала только в три годика («сильнейший рахит»). А в четыре-то – тиф, сильный такой, думали: помрёт. Выжила. Однако ходить перестала, давай снова ползать. Слышать перестала. Перестала говорить. Пошла уж потом, в пять. Однако, вот такая уже. В десять лет отдали в Институт глухонемых, благослови Господь того, кто заведение организовал. Там уж её выучили читать и писать. В шестнадцать лет вышла из института-то. Девушкой стала поздно, к восемнадцати, да всё нерегулярно было-то. Уж никто ею не интересовался, а живём-то под одной крышей, так крови не было, как не заметить. Да и было-то нерегулярно, так и не беспокоились. А как живот стал расти – чего уж и беспокоиться, господин доктор. Дочь всё же. У нас и собаку щенную никто из дому не выгонит, куда уж родную кровь. Мучается, доктор, вы уж помогите.

Излиха словообильная маменька-мещанка умолкла, села в уголок приёмного покоя, приложила к глазам аккуратно сложенный платочек. Видно было: и дочь жалеет, и ребёночка, внука или внучку, искренне хочет.

– Давно отёки появились?

– Недавно, господин доктор! – мать пружиной взвилась и в мгновение оказалась около кушетки. – Так-то всё хорошо было, а вот с неделю как пухнет, словно перина, и скрючит иногда.

– Как скрючит?

– Ноги, доктор, случается, ей свернёт и дёргает. Так я булавкой кольну легонько – и отпускает.

Судороги клиническую картину не украшали.

Роженица была хоть и крайне маленького роста, но сытая: подкожный жирный слой умеренного развития. Кожа и видимые слизистые бледные. Мышечная система развита хорошо. Костная система во многих местах представляла явные следы рахитических изменений. (Ох, в большом долгу тот орган, что отвечает за профилактическое неустройство, за элементарную неграмотность даже более-менее обеспеченных слоёв населения. Детского рахита так легко избежать даже в мрачном Петербурге!) Таз крохотной православной мещаночки был ожидаемо значительно меньше нормы. А у левого крестцово-подвздошного сочленения имелся и экзостоз. Это уж непременно при таком сильном рахите. И на крестце были характерные изменения. Словом, таз по характеру своего устройства представлялся не только общесуженным, но и заметно рахитическим.

Родовая деятельность была в самом начале. Белка в моче едва следы, несмотря на отёки. Александр Николаевич решил выждать. Собственно, ничего другого для акушерства в большинстве случаев и решать не стоит.

Маленькая Елена успокоилась, пришла в весёлое настроение и хорошо отдыхала во время продолжительных пауз между схватками. Общалась с матушкой. Видно было, как они любят друг друга. От этого на душе у Александра Николаевича становилось хорошо. Глядя, как мать держит дочь за крохотную ладошку, он мечтал поскорее увидеться с Полиной. Чтобы так же ласково и ободряюще подержать её руку с изящными длинными тонкими пальцами, выслушать её парадоксальные суждения обо всём без разбору, глядя на её безупречно-красивую мордашку, в которой сейчас было куда больше ребяческого, нежели шесть лет назад, когда они свели знакомство при весьма трагических обстоятельствах.

Он тряхнул головой, сейчас не до милой Полины, хотя она и прелестнейшее дитя.

Головка плода стояла над входом в таз. Лишь на вторые сутки пребывания роженицы Коперской в родильном отделении клиники «Община Св. Георгия» началось заметное усиление родовой деятельности. Об этом доложила акушерка Леокадия Филипповна.

Это была обстоятельная старая акушерка, персонаж почти анекдотический, со всем набором присказок и словечек. Матрёна Ивановна отыскала Леокадию Филипповну и нарадоваться на неё не могла. Нагрузка увеличилась, соответственно разросся штат. На Леокадию Филипповну можно было положиться. Сама Матрёна Ивановна была главной сестрой милосердия. Она не оставила пост, несмотря на славного пятилетнего сынишку, которого родила, грех сказать, прямо в руки «этого оболтуса» Александра Николаевича Белозерского. Потому что никому другому не доверяла. Несмотря на солидный возраст, родила без осложнений и без страданий, поскольку, видимо, столько их перенесла, что к рождению новой жизни отнеслась деловито, профессионально. Георгий явно страдал больше супруги. Обожал позднего единственного сынишку безмерно! Баловал через край, что Матрёна хоть и не одобряла, но чему втихаря умилялась. Сына назвали Петром. В честь ротного Георгия. Так что жил-был теперь на свете Пётр Георгиевич Буланов, отличный мальчишка. Рождённый женщиной, прежде разуверившейся в любви. От мужчины, прежде разуверившегося в жизни. Крёстным отцом стал, конечно же, Иван Ильич. А вот крёстную мать пришлось поискать. Двух давних подруг, верных товарищей, не было в России. Ни Веры. Ни Ларисы. Дуры, чтоб им!