– Мой ребёнок не он, а она. Девочка! Прелестная девочка! Она живёт с Ларой в Швейцарии. Очень красивая! Она похожа на меня, на мою младшую сестричку, по которой я очень скучаю и на моего папу! Я так хочу домой! Я хочу к папе!

– Почему же ты не возвращаешься?!

– Не могу! Мне стыдно! – белугой ревела дочь полицмейстера в объятиях бывшей проститутки. – К тому же, он заменил меня на другую дочь, ему всё равно кого любить!

– Это ещё как так-то?! – Стеша отстранила от себя Настю.

– Потом расскажу! Хватит! Рождество! Я хочу кататься на коньках и пить глинтвейн! – всхлипнув, Настя утёрла нос рукавом и улыбнулась.

Двадцать пять есть двадцать пять. Девушки всю ночь катались на коньках, и пили глинтвейн, и им было хорошо, как бывает только в детстве после праздничного богослужения. Им нисколько не было стыдно, как бывает даже в детстве после исповеди, когда ты должен непременно сознаться во всех грехах вроде украденной конфеты, невыполненного урока или злых мыслей о маменьке. А Стеша и в детстве на исповеди не была, её родители этим не особо беспокоились, дай бог если сами до церкви изредка доходили.

– Здорово тебе! – завистливо присвистнула Настя. – Представляешь, какой это ужас?! Тебе всего восемь лет, а ты непременно должен в чём-то сознаться батюшке, даже если совершенно не в чем! Я придумывала себе грехи, представляешь?! Батюшка был очень требовательный и грозный. Где-то он сейчас? Явиться бы пред его паскудные очи, да как вывалить настоящего! Непридуманного! Пущай отпускает грехи, скотина!

Два вполне приличных молодых человека пригласили Стейси и Стефани в театр на Таймс-Сквер на пьесу по некоему Пеламу Гренвиллу Вудхаусу, или как называли его американцы Пи Джи Вудхаузу, «A Gentleman of Leisure». Что, по словам Насти, переводилось как «Бездельник». Конечно, это не императорский балет в Мариинском театре, но Стеша никогда и не была в Мариинском театре. Особо выбирать не приходилось, досуг Насти на чужбине тоже был довольно скуден.

Следующим вечером Александр Николаевич сопровождал Полину Андреевну Камаргину в театр «Буфф». Давали какие-то глупости.

Полина была умной девушкой, обожающей глупости. Ироничная по натуре, даже саркастичная по внутренней готовности, княжна Камаргина не была язвительна. Она обладала природной мудростью выдающегося ума, вынужденного жить среди разумов обыкновенных, не утратив при этом детской жажды жизни. Это сочетание безусловно влекло к ней доктора Белозерского.

Полине Камаргиной исполнилось восемнадцать лет. Как это ни удивительно, но шесть лет назад с возрастом ошиблась не Вера Игнатьевна, а Матрёна Ивановна. Тогда девочке действительно было двенадцать. Матрёна Ивановна посчитала её младше, поскольку Полина длительное время довольствовалась таким убогим рационом, что как душа в теле держалась, не иначе невероятной витальностью. Оказавшись в доме полицмейстера, княжна Камаргина ожила, отъелась, вытянулась, и вскоре стала выглядеть как и положено прекрасной юной барышне её возраста.

Александр Николаевич дружил с Полиной Камаргиной с тех самых пор, как они познакомились. Андрей Прокофьевич, официальный опекун княжны, не только не возражал, но и всячески поощрял эту дружбу. Недоразумения, некогда бывшие между Александром Николаевичем и Андреем Прокофьевичем, канули. Для Белозерского любая вина полицмейстера по отношению к нему растаяла в тот же день, как Андрей Прокофьевич изъявил желание стать опекуном Полины. Андрей Прокофьевич, в свою очередь, был искренним приятелем доктору Белозерскому, доброму к обеим его дочерям. То есть: к дочери и к воспитаннице. Шесть лет назад доктор Белозерский был очень добр и к старшей его дочери, Анастасии. Но эту историю полицмейстер спрятал в дальнем уголке своего сознания. Он полюбил Александра Николаевича, ибо любой, сойдясь с доктором Белозерским ближе, не мог не полюбить этого красивого обаятельного доброго молодого человека. А тот факт, что младший Белозерский является членом РСДРП, даже понятия о том не имея, невероятно забавлял Андрея Прокофьевича, привнося в его жизнь толику той добродушной иронии, что оставляет на лице немало претерпевшего человека лучистые морщинки вокруг глаз.

Александр Николаевич заехал за Полиной.

Полина невероятно хороша.

Порода одарила её наследием в равной мере и внешним, и содержательным. Она стала красива, как некогда была красива её мать: идеальные пропорции черт лица – то, что люди и воспринимают красотой, поскольку это красотой и является; густые волосы; высокий рост, воистину княжеская осанка. Золотое сечение. Она была умна, как был умён её родной отец. Она обладала железной волей: совокупно от обоих родителей. Александр Николаевич молился, чтобы воля эта была доброй. Отца её он знал – со слов Андрея Прокофьевича, – как человека прекрасной души, и оснований не доверять свидетельствам не было. В особенности наблюдая Полину: её юная душа была прекрасна. Матушку Полины Александр Николаевич застал уже в самом плачевном состоянии рассудка, но даже тогда она оставалась женщиной чудовищно безумной воли. Иногда Александра Николаевича пугала мысль о дурной наследственности, но он всё-таки полагал, что кроме менделевского гороха существуют и другие законы наследования, более сложные. Равно условия, которые провоцируют или не провоцируют проявления тех или иных признаков. Андрей Прокофьевич утверждал, что мать Полины некогда была дьявольски соблазнительна – точь-в-точь, как сейчас Полина, но Полина значительно теплокровней, нежели её матушка в юности. Полина не стремится манипулировать людьми, не впадает во внезапную безудержную весёлость, хотя и любит поразвлечься. Не бывает мрачна без причины, настроение её может испортиться, но исключительно по обыкновенным поводам и ненадолго. Полина колка, охоча до всего нового, переменчива и верна одновременно.

Как это и свойственно обеспеченной юности, княжна была жадна до модных нарядов. Одевалась Полина Камаргина у Анны Гиндус на Моховой улице, обувалась у Генриха Вейса на Невском проспекте. Вот и сегодня на ней было что-то тщательно продуманное, эффектное, драгоценное, меховое, кружевное, с отчасти нахальным, но изысканным шиком. Провокативно короткое: до середины икры. Андрей Прокофьевич разве головой качал. Александр Николаевич смеялся: всё, что Полина открывала посторонним взорам – всего лишь высокие ботинки на шнуровке. Элегантные, тонкой кожи, светло-коричневые. Он вспомнил, как увидав её впервые в грязном питерском «колодце» прямиком из романов Достоевского, в ветхих обносках, захотел нарядить её, как куклу. Господин полицмейстер справлялся и без Александра Николаевича. Он ни в чём не отказывал воспитаннице, не касаясь, между тем, её внушительного состояния. Несмотря на то, что Полина Камаргина уже могла распоряжаться наследственной массой и начать самостоятельную жизнь, она не предпринимала для того никаких шагов. Её «внутренний ребёнок» не желал и не мог жить один. В особняке полицмейстера она была дома. Выйти из этого дома навсегда она согласилась бы только замуж.

Замуж за Александра Николаевича Белозерского.

Но он никак не делал ей предложения. Полина ужасно злилась из-за того, что этот болван похоже вовсе не замечает её чувств к нему. Для него она так и осталась несчастной двенадцатилетней девочкой. А она и тогда не была несчастной! В тяжёлых обстоятельствах – да, была. С беспросветной тьмой в душе и сердце – да, была. С неизбывной любовью к тем, кого уж не вернуть – да, была и осталась с этой любовью. Но несчастной Полина Камаргина не была никогда!

Так что, когда этот дурак наконец сделает ей предложение, а он непременно сделает – она, разумеется, откажет ему!

После оперетки Александр Николаевич повёл Полину в «Палкин». Княжна Камаргина любила поесть. Была у неё ещё одна особенность: какое бы изысканное блюдо она ни заказала, непременно требовала подать к нему хлеб. Казалось бы, шесть лет полнейшего благополучия, а как будто всё ещё никак не могла наесться.