Он и помыслить не мог, что Полина хорошо помнит княгиню. Или знает о них. А она помнит. И знает. Она не кукла. Она человек. Она лучшая из человеков – женщина и дитя. Женщинам и детям – лучшее.

– Я люблю вас! Но если вы сейчас же не отправитесь в квартиру, я отберу у вас ключи от кладовых. Где это видано?! Босая! В декабре! Княжна Камаргина!

Он улыбается и, приподняв брови, выразительно глядит на её ноги.

Полина заливается счастливым смехом, целует его в щёку, и без оглядки бежит обратно.

Александр Николаевич садится рядом с Иваном Ильичом. Тот молчит. Пожалуй, слишком красноречиво молчит.

– Говори уже, не то лопнешь, дорогой мой конфидент!

– Оно и хорошо! – крякнув для весомости, ответствует Иван Ильич. – Оно и славно, когда жена из другого материала! Иначе не житьё, а сплошной конвульсиум!

– Консилиум!

– Я же и говорю: вы по преобразованиям заседаете, а она для жизни. Я вас как первый раз увидал вместе – так я и знал!

– Ври больше! То когда было! Что ты там увидал!

– Увидал, как она ручкой-то шею вам легко так обвила, господин доктор – так вы и повзрослели именно тогда-то, господи, тоже мне электротехника! Вы ещё сами ничего не знали, а уж я-то всё знал! – Иван Ильич щурится. – Ты вот что, барин, не думай о прошлом, потому что оно прошло. И о будущем тоже не думай, потому что оно ещё не пришло. Всегда что-то происходит. Не успевает закончиться одно, сразу начинается другое. И в этом следующем нет ни места, ни времени остановиться и вспоминать о том, что уже о́тбыло. Я, барин, не против того, чтобы помнить. Оно ведь и такое бывает, захочешь, не забудешь! Но я о том, что всегда есть выбор: топать дальше или завязнуть в том, что уж было, да вроде как не отпущает.

– Ну, пошёл вертеть языком! – добродушно окорачивает Ивана Ильича доктор Белозерский.

– Язык-то без костей, знамо дело. Да я-то ведаю: когда кому что приспичило – не отвертишься, так-то. Вот ты, барин, поди радуешься, что она как шальная понеслась тебя про любовь спросить? А чего сам не сказал ей, что любишь?

– С чего ты взял, что не сказал?

– С того, что когда еже сказано – так босиком по снегу выпрашивать не бегают. Вере Игнатьевне поди попкой-дураком талдычил к месту и не к месту – так с тех пор перепужался. Оно к каждой кобыле свой подход. Так-то!

– А вот выгоню я тебя к чертям собачьим! Вот тебе и будет так-то! – сердится Александр Николаевич.

Иван Ильич только усмехнулся. Знамо дело, Сашка злым бывать не умеет, только щерится.

Урчащий «Мерседес», чуть поддав хрипотцы, плавно пошёл с места. С мотором Иван Ильич управлялся ничуть не хуже, чем с лошадьми, собаками и людьми.

У Александра Николаевича в голове вертелось: «…сказав великое слово, он боялся этим самым испортить великое дело… когда человек чувствует в себе силы сделать великое дело, какое бы то ни было слово не нужно…» Вот какого лешего это сейчас в нём? «Набег» Льва Николаевича не про любовь, а про войну.

Действительно, почему он не сказал Полине, что любит её, когда она так этого ждала? Если со стороны глянуть, так не предложение сделал, а бюрократическую процедуру огласил, болван! Прав Иван Ильич, скотина эдакая! Донимал же княгиню Данзайр, вернувшуюся с великого дела – словом, пусть сто раз великим! Однако не больше войны, с которой она вернулась.

Было и прошло. Прав, прав Иван Ильич. Прав во всём. Не мужчина должен ластиться, а женщина – рукой шею обвить. Архетип княжны Камаргиной – жрица. Архетип княгини Данзайр – амазонка.

Александр Николаевич усмехнулся. Кто всерьёз станет воспринимать вербальные упражнения доктора, чья диссертация была посвящена оккультным феноменам[11]. Был бы ты мистик-теософ, но врач?! Ерунда! Однако небезынтересная ерунда. Во всяком случае Полина была именно жрица, а Вера, как ни крути – амазонка. На кой это всё настоящему доктору Белозерскому, у которого сегодня плановая надвлагалищная ампутация на предмет фибромиомы матки? Каков бы ни был архетип пациентки, это не имеет ни малейшего отношения ни к одной из самых частых женских опухолей, ни к её супровагинальной ампутации.

Дальше в мыслях снова-здорово завертелся Лев Николаевич со своим «Набегом», что-то об особенной и высокой черте русской храбрости – это точно было как-то связано с великими словами, которыми не стоит портить великие дела. И что-то ещё про обыкновенность облика. Но тут вылез Антон Павлович с бессмертным: «Наружность самая обыкновенная, топорная». Уж что-что, а подметить и высмеять доктор Чехов любил. На «Набег» Льва Николаевича наплыла юмореска Антона Павловича «Темпераменты (по последним выводам науки)». Александр Николаевич никак не мог припомнить в точности про обыкновенность облика капитана из «Набега», хорошо было у Толстого, правильно. Но память щекотала юмореска Чехова: «Женщина-сангвиник – самая сносная женщина, если она не глупа… Женщина-холерик – чёрт в юбке, крокодил… Женщина-флегматик – это слезливая, пучеглазая, толстая, крупичатая, сдобная немка… Женщина-меланхолик – невыносимейшее, беспокойнейшее существо…». Интересно, а каковы его собственные архетип и темперамент? Зачем тут швейцарский психиатр с его мистическими архетипами и куда более древний грек Гиппократ со смешением жизненных соков в темпераменты, когда русский врач Белозерский точно знает откуда есть пошла его порода. Крестьянин он. И темперамент его от сохи. Как ни прельстительно идентифицировать себя, как воина или монарха – он крестьянин и точка. Впрочем, из смердов в кмети, затем в бояре, а там уж и на царство покричат. Ерунда все эти архетипы и темпераменты. Придумали басурмане эту аналитическую психологию богатым дамочкам кошельки облегчать. Гиппократ куда полезней был: кому желчь прогнать, кому кровь пустить, кого и на профилактическую просушку от избытка слизи.

Отчего же он думает о какой-то чепухе чепу́х и всяческой чепухе, а не волнуется? Жениху положено волноваться. Брак с Полиной – дело решённое. Хотя он ни руки её пока официально не попросил, ни собственному батюшке о планах не рассказал. Почему думает не о предстоящем семейном счастье, и даже не о предстоящей операции (это хоть понятно, давно рутина), а об дурацкой инидивидуации, прости господи, личности. Могли бы и голой индивидуальностью обойтись, не рядя её в понёвы предназначения. «Человек рождён для счастья, как птица для полёта, только счастье не всегда создано для него» написал Владимир Короленко в очерке «Парадокс». От лица безрукого от рождения калеки, пишущего ногой. Это уж потом Максим Горький для театра стянул в свою пиесу, отсекши от максимы сюжетообразующий зловещий сарказм.

Зайдя в операционную, доктор Белозерский сосредоточился. Он увидел Марину Бельцеву, и цитата из Толстого припомнилась в точности. Вот тут-то и выпрыгнула обыкновенная внешность, мучительно припоминаемая им из «Набега». Александр Николаевич, словно освободившись от спазма, моментально выбросил из головы всё лишнее.

Вот для чего он вспоминал: сегодня он позволит Марине Андреевне выполнить основной этап операции. Он уже неплохо натаскал её на разрезы и ушивание, пришло время идти дальше. Студенты и молодые доктора мужского пола ревновали его к «любимице»-полулекарше, говорили о ней через губу, всё ещё полагая, что женщинам в медицине не место, тем более в хирургических специальностях. Молодые, а не понимают процессов современности.

Марине Бельцевой было всё равно, что о ней говорят. Она не понимала и не умела казаться. Она вгрызалась в жизнь, в ремесло и в науку с завидной методичностью, каждое утро и каждый вечер молясь за Александра Николаевича и за Веру Игнатьевну. Именно благодаря им она получила возможность кардинально изменить свою жизнь – и Марина Бельцева эту возможность не упустила! Ей приходилось быть гораздо лучше мужчин, и не сказать, чтобы это было сложно. Так что слово «приходилось» означает скорее не преодоление немыслимой преграды, а пренебрежение к тому, что в обществе принято говорить: «приходится быть лучше мужчин». Женщина по рождению лучше мужчины во многом. Если не во всём. Во всяком случае – в хирургическом ремесле.